Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 78)

Нольде согласился с последним замечанием и, подобно Маклакову, сказал, что, прояви Гронский строптивость и не подчинись Сазонову, он уже давно был бы в Америке. Нольде сказал, что приезд делегации произвёл в Париже впечатление разорвавшейся бомбы. Все смотрели на Бахметьева как на Юпитера, распределяющего по своему усмотрению американские доллары, никому и в голову не могла прийти мысль, что его может кто-либо контролировать или заменить, а появление Гронского во главе делегации было понято как решительная попытка деникинского главного командования «свергнуть» Бахметьева. Касательно благожелательного отношения Сазонова к Бахметьеву Нольде заметил, что эта дружба покоится на материальных основаниях: содержание как самого Сазонова, так и всего подчинённого ему персонала оплачивается Бахметьевым. Понятно, что желания последнего являются для Сазонова законом. «Это очень печально, но это так. В этом отношении наш честнейший Сазонов попался на удочку Бахметьева». Нольде прибавил, что только он, Нольде, фон Замен и Бахметьев знают, сколько казённых денег имеется за границей.

На мой вопрос, как Нольде смотрит на расходование казённых денег и на бесконтрольность главного их источника — бахметьевских сумм, Нольде, улыбнувшись, заявил, что в нормальное время Бахметьев давно был бы под судом, а теперь никакого суда над ним быть не может, так как правительства, созданные гражданской войной, сами не признаны иностранцами, и потому Бахметьев юридически неуязвим, будучи назначен Временным правительством. Вообще наши послы после советской революции очутились в положении послов «Божьей милостью», никто не может их уволить, и никому они не подвластны до тех пор, пока не будет общепризнанного всероссийского правительства, а тогда вопрос о расходовании казённых сумм станет предметом сенатской ревизии.

Так осторожно и практично официальный юрисконсульт Сазонова относился к вопросу о казённых деньгах. «Не кажется ли вам, барон, — сказал я, — что Бахметьев и Сазонов действуют по большевистскому принципу — «грабь награбленное?»» Нольде рассмеялся своим легкомысленным смехом и, не ответив, перешёл к Маклакову.

Этот посол, по его мнению, был настоящим Гамлетом. Его нерешительность под стать его уму. Например, Нольде был свидетелем, как Маклаков собрал специальное совещание, чтобы уволить какого-то журналиста, состоявшего при посольстве в бюро печати. Маклаков необыкновенно точно отметил все плюсы и минусы данного лица, выслушал все мнения за и против и заявил, что откладывает решение вопроса ввиду его «неопределённости». Так это лицо и не было уволено, хотя одних доводов Маклакова в пользу его увольнения было более чем достаточно. Всё это совещание носило характер шекспировского монолога Гамлета. И так во всём. Маклаков весьма часто высказывает совершенно правильные суждения и в то же время действует как все. Если к этому прибавить отсутствие административных талантов и силу красноречия Маклакова, то получится полная картина его пребывания на посту посла в Париже.

Когда я спросил, каким влиянием пользуется Маклаков у французов, Нольде ответил: «Это величина бесконечно уменьшающаяся. В самом начале они к нему очень прислушивались, потом заметили противоречие в его разговорах: когда Маклаков говорил «от себя», он был пессимистом, но высказывал здравые суждения, когда же он приезжал и говорил от имени Колчака и Деникина, то он «лгал», и это лганье противоречило его прежним утверждениям». В общем, Маклаков сбил с толку французов своим красноречием, не имевшим твёрдой основной идеи и плана и полным поэтому самых вопиющих противоречий. Его частые вначале посещения и противоречивые заявления, вместо того чтобы ориентировать французов, в определённом смысле их дезориентировали, как сами они признавались Нольде.

Эти наблюдения Нольде вполне соответствовали и моему впечатлению от сегодняшней беседы с Маклаковым. Ко всему этому, конечно, надо прибавить и интриги против Маклакова со стороны Базили, но об отношениях Базили к Маклакову я Нольде не спрашивал, так как знал близость Нольде к Базили, с которым он был на ты. Отношения между Сазоновым и Маклаковым были самые враждебные, и никакого согласия между ними не было и не могло быть ввиду несходства взглядов. Разница была в том, что Маклаков как-никак общался с иностранцами, а Сазонов был от них совсем отрезан. Последнее обстоятельство имело, конечно, для белого движения громадное отрицательное значение, так как министр иностранных дел, не общающийся с иностранцами, для всякого правительства только «живой труп».

Про Маклакова Нольде говорил также, что он сильно скомпрометировал себя во французских кругах своими ночными похождениями и кутежами в самых неподобающих местах. За Маклаковым, как за каждым дипломатическим представителем, следили и знали о его времяпрепровождении в точности. Эти фривольности не одобрялись французами, ибо quod licet bovi, non licet Jovi[38].

Что касается Политического совещания, то Нольде вполне одобрял его состав — Сазонов, Извольский (затем Гирс), Маклаков, Чайковский и Савинков, находя, что эти пять лиц «прекрасно отражали соотношение русских общественных сил в русской колонии в Париже». Эти слова Нольде показали мне, до какой степени он «опарижанился» — неужели для такого органа, который посылал свои ноты Версальской конференции от имени хотя бы полумифической России, было важно, чтобы он соответствовал какому-то, быть может, для России совершенно нехарактерному соотношению русских общественных сил в Париже? Если бы речь шла о создании какого-то эмигрантского комитета для нужд местного русского населения в Париже, такой критерий был бы даже необходим, но в общегосударственном российском масштабе то или иное соотношение сил в русской парижской колонии было совершенно несущественным.

Быть может, ничто из беседы с Нольде мне не раскрыло до такой степени глаза на самодовлеющую «парижскую» психологию тамошних русских. Вместо того чтобы быть связующим звеном между Сибирью и югом России в дипломатическом отношении, русский Париж считал сам себя русским центром и брал на себя смелость отправлять ноты от имени России по русским вопросам. Думаю, если бы на юге России знали о том, что Политическое совещание составлено так, чтобы отражать не интересы России, а соотношение общественных сил в русской колонии в Париже, то это совещание претерпело бы изменения или постарались бы вообще обходиться без него.

Нольде, в частности, с восторгом заметил о Савинкове, что «иностранцы с ним разговаривают». Клемансо ни разу не пожелал видеть Сазонова или говорить с ним, он виделся и говорил с Б.В. Савинковым. Я нисколько не разделял восторга Нольде и сказал, что, к сожалению, это только характеризует Клемансо и его непонимание русских дел, так как при всех ошибках Сазонова, думаю, что беседа с последним была бы неизмеримо полезнее для Клемансо, чем беседа с Савинковым. Между тем, как говорил Нольде, Савинков, в противоположность Маклакову, «решительный человек» и произвёл наилучшее впечатление на русскую колонию. Положительно, Нольде, такой опытный русский дипломат и такой умный человек, был ослеплён русской колонией в Париже.

Нольде даже нравилось, что Савинков был когда-то «убийцей»[39], это придавало ему в глазах публики особенную пикантность. Отмечаю это не для того, чтобы утверждать, будто Нольде нравилась террористическая деятельность Савинкова, а чтобы подчеркнуть, как легкомысленно относилась русская колония к таким действительно важным вопросам, как Политическое совещание в Париже, и как легко ошибки иностранцев возвышали в глазах русских некоторых политиков типа Савинкова.

Надо сказать, что ко времени моего приезда в Париж акции Савинкова стояли очень высоко. На своих визитных карточках он писал «бывший военный министр» и («ancien ministre de la guerre»), и, имея связи в некоторых французских кругах, он пользовался ошибками Сазонова, чтобы создать себе положение при французском правительстве. Насколько авторитет Савинкова был высок в Париже, видно хотя бы из того, что его предполагали назначить посланником в Прагу, куда был пока что послан в качестве консула и временного поверенного в делах В.Т. Рафальский. Однако Прага не дождалась Савинкова, его пригласил в Варшаву Пилсудский, который был школьным товарищем Савинкова и участвовал вместе с ним в революционной деятельности. Савинков предпочёл Варшаву Праге, так как смотрел на Польшу как на трамплин для своего честолюбия. Он, по словам моих друзей в Париже, собирался чуть ли не сесть на русский престол. Удивительно, что такие серьёзные политики, как Сазонов, Гирс и другие парижане, не исключая Маклакова и князя Львова, находились под гипнозом Савинкова. Иначе, как этим словом, я не могу охарактеризовать его влияние на окружающих.

Вторым лицом после Савинкова, привлекавшим внимание парижан, был князь Львов. В широких кругах русского общества после советского переворота деятели Февральской революции, что вполне естественно, стали вообще крайне непопулярны, но непопулярность Г.Е. Львова была особенно велика. На юге России, например, о нём и слышать не хотели. А тут вдруг, приехав в Париж, он сразу всех очаровал изысканной простотой, умением себя держать во всех кругах русского общества, общительностью и, наконец, сердечной добротой. Все ему обрадовались и… политическая непопулярность сменилась при личном знакомстве несомненным общественным успехом. Львову была прощена его неуместная мягкость в начале большевистского движения, прощена была ему, как и другим министрам Временного правительства, их торжественная присяга перед Сенатом с обещанием «довести страну до Учредительного собрания», словом, прошлое было забыто, и имя Львова снова всплыло в самых разных русских салонах в Париже.