Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 73)
Гирс был старейшим из русских послов и первое время после большевистской революции был фактическим руководителем действий оставшегося без правительства русского дипломатического корпуса за границей. Ко времени моего приезда в Париж Политическое совещание уже распалось, Савинков уехал, Чайковского тогда тоже не было, а заменять Савинкова не собирались. Позже я укажу на попытки воскресить это совещание.
С Гирсом я не был знаком, и меня потом познакомил с ним Сазонов. Гирс сделал любезное лицо и сказал, что он мою фамилию слышал и знает меня как заместителя Нольде. В это неопределённое время, когда сам Сазонов не знал, министр он или нет, Гирс появлялся иногда в посольстве, любезно беседовал с членами дипломатического ведомства, заходил на короткое время к Сазонову и никогда — к Маклакову, подчёркивая этим, что пришёл, так сказать, в качестве частного лица. Мы знали, впрочем, что недалеко то время, когда Гирс появится на горизонте, как Deus ex machina[36], для решения вопроса о главенстве в дипломатическом ведомстве.
При всей своей вылощенности и дипломатической внешности Гирс не производил впечатления человека, у которого были большие связи с иностранцами, но таких связей не было к этому времени и у Сазонова, несмотря на его столь недавнее блестящее положение во время мировой войны. К тому же его маленькие медвежьи глазки и подозрительная глухота не вызывали расположения к нему, в отличие от Сазонова, который мог иногда кривить душой, как в данный момент в вопросе об американской делегации, но всё же страдал избытком прямодушия и лояльности. Гирс казался человеком очень скрытным, хитрым дипломатом-византийцем, он не был популярен среди наших служащих, а чиновников центрального дипломатического управления знал далеко не всех. Поскольку, однако, все служащие дипломатического ведомства искали кого-либо, чей авторитет мог бы быть основан на объективных данных — старшинстве назначения, положении посла и других подобных обстоятельствах, а два других посла — Бахметьев и Маклаков — были в дипломатии новичками, то выбор должен был пасть на Гирса.
Отмечу ещё, что в Лондоне после смерти графа Бенкендорфа посла не было ввиду решения Временного правительства не отправлять туда Сазонова, назначенного царским правительством в Лондон накануне Февральской революции. В 1917 г. там был поверенным в делах К.Д. Набоков, а потом Сазонов, будучи недоволен Набоковым за то, что тот не сумел завязать сношения с английскими кругами, заменил его Б.В. Саблиным, прежним 1-м секретарём лондонского посольства. Это назначение было парадоксальным по своим мотивам. Если бы Колчак и Деникин отнеслись столь же сурово к Сазонову, как он к Набокову, то Сазонов должен был бы быть давно уволен, ибо абсолютно никаких связей с иностранцами не имел.
После аудиенции у Сазонова и встреч в посольстве с моими сослуживцами, сопровождавшихся неизбежными взаимными расспросами, по возвращении в отель я вторично увиделся с Гронским и передал ему мой обстоятельный, но неутешительный разговор с Сазоновым. Для Гронского рассуждения начальника моего ведомства в основном не были ясны. Когда я заметил, что юридически Сазонов и не имел, и не имеет права останавливать делегацию, Гронский согласился, сказав, что всё же ему приходится считаться с фактической парижской обстановкой и он не желает никоим образом вызывать конфликт своим упорством.
Что конфликт был бы неизбежен, после разговора с Сазоновым я понимал, но неизвестно, как бы он кончился для Сазонова, который сам ожидал своей отставки от Деникина. Я был уверен, что если бы Гронский немедленно или даже теперь, после моего приезда, телеграфировал Деникину, то мы получили бы от него приказ сейчас же ехать дальше. Это я и высказал Гронскому, добавив, что Сазонов мне решительно заявил, что наши непосредственные сношения с Деникиным его не касаются. Гронский меня спросил, как сделать этот запрос шифром не через посольство, ибо жаловаться на Сазонова через посольство значило бы рассориться насмерть со всем дипломатическим ведомством. Я предложил прибегнуть к помощи военного агента, который имел особый военный шифр и никакому сазоновскому или маклаковскому контролю не подлежал. Мы были посланы от главного командования и, следовательно, имели право использовать военного агента для непосредственных сношений.
Гронский решительно заупрямился, заявив, что изучил парижскую обстановку, что все здесь находятся под стеклянным колпаком и каждый шаг нашей делегации моментально станет известен. Если бы с нами был С.П. Карасев, то это ещё удалось бы сделать без шума, так как Карасев как представитель военного ведомства мог бы использовать военный шифр для своих целей, не возбуждая никакого подозрения, а теперь, поскольку военная агентура помещалась тоже в здании посольства, огласка была бы неминуема. Я, однако, не мог удовольствоваться этим отрицательным решением, тем более что тот или иной план выхода из нашего тупика должен был быть найден.
Гронский сказал мне, что всё, что он может сделать, — это собрать делегацию и обсудить вопрос о дальнейшем, говоря, что делает это для меня, так как все остальные члены с ним согласны. Он, по-приятельски шутя, говорил, что «парижский тупик» очень приятная вещь, что нас остановил Сазонов — он и несёт ответственность за свой поступок, мы же можем предаваться dolce far niente[37] на совершенно законном основании. Я понял из этих полушутливых-полусерьёзных слов Гронского, до чего «парижская волна» захватила всю нашу делегацию.
Вечером того же дня делегация собралась в моём номере, так как он был двойным (Кривобок и я помещались рядом, с общей дверью). Савицкий, кстати сказать, жил от нас отдельно. Накануне он сидел со мной весь вечер, а потом ушёл к себе в свой отель, помещавшийся в Сен-Жерменском предместье недалеко от нас, где когда-то до войны жил и я. Все остальные — Гронский, Карцевский, Кривобок и я — жили в «Hotel des Saints Peres».
За вечерним чаем, который совершенно не соответствовал французским обычаям, но из любезности к нам, «хорошим клиентам», доставлялся к нам в номер, мы впятером принялись обсуждать наше положение. Началось, между прочим, с выдачи мне жалованья за время моей болезни и отлучки. Оно исчислялось в долларах, которые, однако, были превращены во франки по текущему курсу. Затем я доложил о моём визите к Сазонову, не скрывая ничего, даже нелестного мнения последнего о персональном составе делегации. Особенно возмущён был Кривобок, который действительно владел английским языком в совершенстве и знал североамериканскую обстановку.
Первый вопрос, поставленный Гронским перед делегацией, заключался в том, надо ли принимать экстренные меры, чтобы снестись с Деникиным по поводу остановки делегации, и какие именно — шифрованная телеграмма, подробное донесение или какой-то иной путь. Что касается немедленной поездки в Америку вопреки Сазонову, то Гронский отверг эту мысль, хотя и не мешал остальным высказываться. Все, кроме меня, который воздержался, так как, приехав 24 часа назад, не знал в достаточной мере парижскую обстановку, присоединились к мнению Гронского, решив, что ехать самовольно нельзя и с остановкой приходится мириться.
Но по вопросу о сообщении Деникину мнения разделились. Все считали, что так или иначе надо реагировать на незаконную остановку делегации, причём большинство из соображений житейско-оппортунистического характера высказывалось против экстренных мер вроде применения военного шифра — единственного, что могло сдвинуть нашу делегацию с мёртвой точки. Панический страх испортить отношения с Сазоновым явно толкал моих коллег в том же направлении, что и личные интересы. Только Кривобок решительно готов был ехать в Америку если не немедленно, то сразу же после экстренного запроса с помощью военного шифра. Он поддержал моё предложение. Гронский, Савицкий и Карцевский высказались против.
Что касается письменного донесения, то это вызвало большие споры. Всего в письме не напишешь, обстановка-де меняется очень быстро, у Деникина может остаться неясное впечатление, неизвестно, в какую минуту попадёт к нему донесение и кто окажется тогда его советником. Особенно горячо возражал против посылки такого донесения Савицкий — казначей делегации (Кривобок был её секретарём).
Савицкий выдвинул следующий план, показавшийся нам тогда необыкновенно остроумным: он предложил свои услуги в качестве «гонца» и «докладчика» делегации, сказав, что готов немедленно или, во всяком случае, через сравнительно короткое время отправиться на юг России и лично Деникину или тому главе южнорусского правительства, который в случае чего заменил бы Деникина (эта возможность не исключалась нами уже тогда), подробно объяснить положение дела с остановкой делегации Сазоновым. Савицкий ставил лишь одно условие своего отъезда — чтобы он сохранил своё жалованье члена делегации и получил бы, кроме того, деньги на дорогу «по себестоимости», заранее предупреждая, что возьмёт на себя за плату некоторые поручения от парижского Земгора в Константинополь.
Я внёс в его предложение лишь одну поправку, а именно, что дорога на юг России должна быть оплачена либо за счёт Земгора, либо за наш счёт, но никак не одновременно двумя учреждениями, причём высказал опасение, что фон Замен, финансовый агент, может отказаться выдать экстренные суммы на поездку члена делегации обратно в Россию, так как такая возможность в наших бумагах не предусматривалась. Гронский не только согласился со мной, но прямо сказал, что всё, что он может, если делегация согласится с посылкой Савицкого на юг России, — это продолжать считать Савицкого членом делегации и платить ему причитающееся жалованье за время его поездки. Савицкий с этим согласился, но решительно настаивал на совмещении своих обязанностей с платными поручениями от Земгора, который оплатит ему и дорогу. Конечно, не будь мы в таком критическом положении и прояви Гронский гражданское мужество, решившись поехать в Америку вопреки остановке делегации Сазоновым, такое совмещение земгоровских обязанностей со званием члена делегации главного командования, да ещё в САСШ, тогда как Савицкий ехал на юг России, вызвало бы резкий протест с нашей стороны.