Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 60)

Всю ночь дежурил «вольноопределяющийся» Лансере, которому никто и не предложил не то что войти в вагон, но даже выпить и закусить. Лансере шутливо говорил в тесной компании, что в эту ночь он «передумал всё белое движение» и пришёл к выводу, что «все — мерзавцы». А потом подумал про себя: «Неужели и я мерзавец?» — и успокоился, только поймав себя на том, что дрожит от холода в морозную ночь, как рядовой солдат, стерегущий «начальство», предающееся кутежу. Помню, в тот раз в Новороссийске, когда Лансере рассказал этот поистине исторический эпизод в присутствии другого крупного художника — И.Я. Билибина, тот сказал: «А ведь если бы мы были честными людьми, нам надо было бы запеть «Интернационал»»… И расстрелянный впоследствии Жидков запел этот самый «Интернационал», который был гимном его будущих палачей.

Надо сказать, что и в театральном отношении случались эпизоды незаурядные, вроде гастролей группы Московского Художественного театра. Наконец, был даже литературный салон у госпожи Никитиной, жены бывшего министра, одного из членов Директории Керенского (Терещенко, Некрасов и Церетели были остальными членами). На квартире у Никитиных собирались литераторы Е. Чириков, Б. Лазаревский, Л. Столица, А. Дроздов, И. Эренбург, из художников — Билибин и Лансере. Были и «художественники» — литературный критик Зноско-Боровский и другие. Читались и обсуждались новые рассказы и повести. Пришлось и мне прочесть мою пьесу «Червонцы Иродиады», а дочь Чирикова Валентина дебютировала с рассказом, впоследствии нашумевшим, «Танец в треугольнике». Голубев-Багрянородный всех читавших зарисовывал в альбом писателей, который он потом развернул в целую выставку, показывая её даже за границей. Портреты были в кубическом стиле, и каждый из нас с удивлением видел себя в таком необычном изображении.

Но, конечно, литературная жизнь была придавлена напряжённостью военно-политических событий. Всё внимание было сосредоточено на фронте, и всё приносилось в жертву борьбе с большевизмом. Сам Чириков был бы весьма озадачен, если бы ему позже показали всё, что он тогда печатал в высоком патриотическом стиле. Его деятельность, как и вся его личность, была преисполнена искренности, а трагическая судьба его сына, конечно, не располагала к проявлению снисходительности к большевизму.

Надо отметить ещё одно обстоятельство, благодаря которому Чириков с такой энергией принялся за работу в ОСВАГе: он был до такой степени подавлен большевистской революцией, что, кажется, впервые в жизни бросил писать и второй год большевизма жил в своём крымском убежище Бати-Лиман (около Байдарских ворот), занимаясь рубкой дров и тому подобными делами; теперь же ему было приятно вернуться к литературе.

Любопытно также и то, что Чириков первый год большевизма жил в Москве. Уехал он оттуда потому, что сам Ленин, с которым они вместе были студентами в Казанском университете, через третье лицо сказал ему, чтобы он уезжал, так как ему в Москве грозит опасность. Чириков уехал и, быть может, спасся таким образом благодаря самому Ленину. Теперь же он по иронии судьбы являлся одним из главных вдохновителей антибольшевистского движения.

Наша американская делегация должна была иметь в своём составе специалистов главнейших государственных отраслей, объединяемых политическим деятелем. Конечно, ведущая роль принадлежала главе делегации, который должен был быть дипломатом либо по профессии, либо по призванию. Гронский не был ни тем, ни другим, международная политика интересовала его весьма отдалённо, и прямой его специальностью было местное самоуправление, которое он знал и теоретически, и практически. В Государственной думе даже такой видный политик, как П.Н. Милюков, не придавал значения этому, конечно, очень существенному для России вопросу, и Гронский с грустью говорил о том, что Милюков его «не понимает». Но в то же время, несмотря на свою молодость (Гронскому было в то время 36 лет), у него был политический опыт работы в Государственной думе.

Гримм, быть может, отчасти из невольной зависти к такой видной роли, как роль главы делегации в САСШ, вероятно, преувеличивал, говоря о «национальном провале», грозящем Гронскому, если ему не удастся осуществить свою миссию в Северной Америке. Но нельзя не признать, что назначение Гронского тоже было «экспериментом», и в конечном счёте, вероятно, экспериментом неудачным. Я, говоря откровенно, старался не думать о том, как Гронский по приезде в Америку развернёт свои дипломатические таланты, и в глубине души предвидел катастрофу. Гронский был прекрасен как адъютант при крупном политическом деятеле вроде Милюкова, но самостоятельности, нужной для «главы», у него не было, а его подверженность всяким влияниям делала из него фигуру, совершенно неподходящую для Америки.

Помню разговор с ним в апреле 1917 г., когда я, проводя аналогию между февральской революцией 1848 г. во Франции и расстрелом рабочих в июне этого года с нашей революцией 1917 г., говорил, что необходимо и нам начать расстреливать главарей большевизма, дабы не опоздать с этим. Гронский был в ужасе от моих слов. Несмотря на своё знание России, он находился, как и многие в кадетской партии, в розовом тумане «керенщины», что было характерно для всей Февральской революции, а не для одной эсеровской партии. Гронский считал мои рассуждения «теоретическими», а исторические аналогии, которые я проводил и в вопросе Учредительного собрания, неправильными. Но со времени приезда Ленина я увидел мягкотелость, проявляемую в отношении большевизма.

После этого разговора я понял, что Гронский, человек наиболее близкий мне из имевших влияние при Временном правительстве, ничуть не выше всех других деятелей своего времени и не представляет собой образец политического творчества и проницательности. Его назначение главой делегации в САСШ было мне приятно с точки зрения житейской, и я был спокоен в отношении политической честности всего нашего предприятия, чего нельзя было бы сказать, если бы во главе встало лицо вроде Энгельгардта, но международно-политический успех его оставался для меня сомнительным.

Было бы, однако, несправедливо утверждать, что Гронский не проявлял к нашему делу должного интереса или внимания. Наоборот, он принёс нам огромную пользу своим правительственным положением, связями и той подкупающей общительностью, которая располагала к нему даже его политических противников. Подчеркну, между прочим, что, несмотря на разность политических вкусов и взглядов, Гронский был в самом тесном общении с П.Б. Струве и советовался с ним по целому ряду вопросов, касавшихся делегации.

Отмечу особое положение в делегации представителя военного ведомства С.П. Карасева, который имел свои собственные задания и с самого начала поставил себя особняком, подчёркивая, что он лишь формально принадлежит к делегации, вернее, лишь формально подчиняется Гронскому. Это загадочное положение военного члена делегации находилось в полном соответствии с тем, что впоследствии стало называться «милитаризацией власти» и что было крайне характерно для всего периода гражданской войны. Но было здесь и нечто специфическое: нет сомнения, что инструкции военного ведомства не только скрывались от Гронского и от меня как представителя дипломатического ведомства, но и таили замыслы, прямо противоположные нашим официальным.

Если бы наша делегация доехала до САСШ в условиях сохранения южнорусского правительства, нет сомнения, что Карасев преподнёс бы Б.А. Бахметьеву сюрприз самого неожиданного свойства. Теперь, однако, внешне корректный военный представитель более «украшал собой» делегацию, чем входил в её состав. Так, например, в наших предварительных совещаниях он не участвовал, как и вообще в политической подготовке делегации. Мне было поручено войти с ним в сношения, и долго военное ведомство скрывало даже фамилию лица, которое будет назначено.

Несомненно также, что Карасев, судя по его дальнейшему поведению, имел специальные поручения по линии контрразведки для Парижа и Лондона. Он поражал своей феноменальной памятью. Так, например, в Лондоне, познакомившись в отеле с моим другом В.Н. Шнитниковым, он, посмотрев на него внимательно, сказал: «Я видел вас такого-то числа в Сингапуре в компании трёх дам и пожилого мужчины с седой бородой в таком-то ресторане». Шнитников обомлел от удивления, так как он действительно находился в это время в Сингапуре, возвращаясь из Гонконга, где был агентом «Добровольного флота», в Европу. Оказывается, Карасев ужинал напротив в том же ресторане. После этой изумительной встречи мне не требовалось больше доказательств, что Генеральный штаб Деникина выбрал не последнее лицо из своего состава для посылки с нами в Америку. Это был видный специалист, несмотря на свой довольно скромный внешний облик.

Из других членов делегации особое положение занимал В.Н. Кривобок. Как я упоминал выше, он, в сущности, явился инициатором американской делегации. В САСШ он попал в 1915 г. с технической миссией инженера Ломоносова, крупного чиновника Министерства путей сообщения. Кривобок только что кончил Петербургский политехнический институт и поехал в Америку, к которой он, по его словам, с детства «чувствовал слабость, род недуга».