Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 32)

18 апреля 1917 г. я услышал произнесённые с балкона Мариинского дворца и обращённые к толпе знаменитые слова Милюкова: «Когда я увидел на штыках Павловского полка плакаты с надписью «Долой Милюкова», я испугался не за себя, а за Россию». Я уже тогда был поражён этим его отождествлением себя с Россией. Но если в то время Милюков по своему официальному положению в государстве имел некоторое право произнести эти заносчивые слова, то когда он говорил с немцами осенью 1918 г., он не был министром иностранных дел и вообще не занимал никакого официального поста, а тон его разговоров свидетельствовал о прежнем отождествлении себя с Россией. Это произвело на его собеседников самое тягостное впечатление.

Как я упоминал выше, остановился я на Фундуклеевской улице у моей сестры, жены молодого капитана Павловского полка, черниговского помещика и сахарозаводчика Н. Карпеки. Он имел собственный дом в Киеве, но наплыв в «третью столицу» России был тогда столь велик, что он был вынужден, за невозможностью иметь квартиру в собственном доме, заплатить 30 тыс. руб. отступного, чтобы получить небольшую, но, правда, прекрасно меблированную квартиру на Фундуклеевской. Карпека приходился родственником министру иностранных дел Дорошенко и предлагал устроить мне с ним свидание, но, получив из разговоров с Коростовцом и другими моими сослуживцами точную картину того, что представляет из себя украинское дипломатическое ведомство, я счёл свидание с Дорошенко совершенно излишним и уклонился от него. Этим был очень огорчён добрейший В.А. Косинский, он всячески убеждал меня, просто по своей сердечной доброте, участвовать в агонизировавшем украинском предприятии, которое по пророчеству, заключавшемуся в самой фамилии гетмана, должно было «скоро пасть», чего министры не желали видеть.

У моей сестры собиралась офицерская молодёжь, частью из Севастополя. Конечно, пили, и пили настолько неумеренно, что это было удивительно, так как, вообще говоря, вино тогда было совсем не дёшево. Но в это время каким-то чудом обнаружились склады дешёвых немецких вин, которые продавались из-под полы. Это были военные запасы немецких офицеров, «за ненадобностью» (ввиду близкого их ухода) продававшиеся за бесценок. Среди участников этих ежевечерних попоек, между прочим, была боевая публика. Например, один морской офицер, которого я знал по Севастополю. Он был приговорён к смерти матросами и бежал из тюрьмы. Не доверяя железным дорогам, он прошёл из Севастополя в Киев пешком (!), а его товарищ, поехавший по железной дороге, был на какой-то станции далеко за Таврией узнан и расстрелян черноморскими матросами, рассеянными в то время в качестве красных преторианцев по всему югу России.

Случаи таких пешеходных экскурсий были не единичны — я знал одного горного инженера, который, также опасаясь за свою жизнь, прошёл пешком из Москвы в Уфу. Насколько были опасны железные дороги в эти времена, я узнал через два месяца по собственному опыту. Об этом, впрочем, рассказ впереди.

Офицерская молодёжь, собиравшаяся у моей сестры, отражала общее настроение молодого русского офицерства, игравшего тогда такую видную роль в политике. Она не сочувствовала ни Скоропадскому, ни тем отбросам офицерского сословия, которые в форме прислуживали немцам в киевских ресторанах и кафе. Носила эта патриотическая молодёжь трёхцветные треугольники на рукавах и составляла особый отряд, который должен был соединиться позднее в Екатеринодаре. Происходила почти явная вербовка в Добровольческую армию. Вспоминались и старые гвардейские традиции, как то: вступительные вопрос командира Павловского полка: «Умеете ли вы красиво умереть?» — «Не пробовал, ваше превосходительство», — отвечал поступавший. «Так попробуйте», — говорил генерал самым серьёзным тоном. Вспоминались и недавние подвиги в «настоящей войне», был далеко ещё не перебродивший задор, и по этому офицерству, ещё «недовоевавшему», было уже видно, что «война в тылу», о которой говорил Ленин («мир на фронте — война в тылу» — большевистский девиз времени), неизбежна.

«Гражданская война — следствие неорганизованной демобилизации русской армии», — говорил мне впоследствии один старый генерал, рассказывая, что в военном министерстве ещё в царские времена с ужасом думали о демобилизации 16 млн. преимущественно совсем молодого мужского населения. Армия в это время не только в России, но и в Европе была частью населения, а не войском, и ещё в 1920 г. я видел, как боялись «демобилизованных» во Франции, Англии и Италии, через которую я тоже проезжал в то время. Попадались и честолюбивые штатские элементы, серьёзно или несерьёзно подбивавшие офицерство на самостоятельное выступление в Киеве.

Я был свидетелем такого собрания в квартире моей сестры. Сошлось человек двадцать офицеров, которых агитировал Бессарабов, харьковский присяжный поверенный. В июльские дни 1917 г. он разъезжал по казармам Преображенского и других полков Петроградского гарнизона, убеждая их выступить против большевиков и демонстрируя подлинные документы о том, что большевистские агенты подкуплены германским правительством. Бессарабов был помощником Н.Н. Каринского, которому Временное правительство поручило произвести расследование о германской денежной помощи большевикам. Тогда благодаря объезду этих казарм Каринским и Бессарабовым Петроградский гарнизон, заявивший было вначале о своём «нейтралитете», в эти так и не использованные затем Временным правительством июльские дни склонился на сторону правительства, и опасность большевистского переворота была устранена (лишь на время, увы!).

Свои несомненные заслуги в те дни Бессарабов разъяснял теперь русским офицерам, слушавшим с любопытством, но не принимавшим его всерьёз, так как, подбивая их на переворот в Киеве, Бессарабов находился в возбуждённом состоянии как от политических, так и от вакхических эмоций. Трудно было судить, насколько он серьёзен, но его речи были не только зажигательны, они носили следы некоего практического плана. По его словам, он обошёл все офицерские кружки и «там всё готово». Показывая немецкие газеты, полученные прямо из Германии, Бессарабов говорил, вполне, впрочем, обоснованно, что Германия «накануне революции» и её война проиграна бесповоротно, значит, с немцами в Киеве считаться не приходится. Надо арестовать Скоропадского и его штаб, установить какое угодно правительство, но, конечно, чисто русское, без малейших намёков на «украинство», и затем вступить в переговоры с союзниками.

Всё это было вполне логично, но сам Бессарабов, компанейский человек и собутыльник, не годился в организаторы, нужны были известные имена, и Бессарабов, чувствуя, что ему не удаётся убедить этих несомненно боевых офицеров, послал одного из них за Н.Н. Каринским. Сделано это было потихоньку от присутствовавших, и когда вдруг появилась небольшого роста круглая фигура лысого человека в штатском, Бессарабов вскочил, заявив: «Вот Наполеон!» Маленький толстый штатский, попавший в исключительно военную компанию, был растерян, а Бессарабов стал нам тут же, к величайшему смущению Каринского, разъяснять, почему именно он, а не кто-нибудь другой может и должен быть Наполеоном.

Само собой разумеется, все были в крайнем замешательстве и серьёзно говорить о перевороте после выходки Бессарабова было невозможно. Каринский сам оборвал Бессарабова, но недостаточно решительно, и на другой день в Киеве я слышал, что Бессарабов объехал ещё ряд офицерских организаций или, вернее, хотел повторить свою роль в 1917 г. Называл он себя Кассандрой, уверяя, что он вместе с Каринским самому Керенскому представил список для ареста около 500 главнейших агентов большевизма, в числе которых были Троцкий, Ленин, Зиновьев и т.д., что Керенский сначала согласился, а потом отказался.

Все эти «государственные тайны» теперь разоблачались перед молодым офицерством, чтобы убедить их «арестовать Скоропадского». Любопытно было то, что деятельность Бессарабова была известна всем, даже кругам, близким к Скоропадскому, но там было не до того, там боялись Петлюры и заискивали перед офицерством, тщетно надеясь, что оно повторит роль юнкеров при защите Зимнего дворца в ночь 25 октября 1917 г. Были и причины более скрытого характера. Говорили вполне определённо, что граф Келлер покровительствует этому движению и является сторонником свержения Скоропадского и образования нового правительства, которое должно было пойти на немедленное соглашение с Екатеринодаром, т.е. с Деникиным. В новом украинском правительстве графу Келлеру была предназначена первая роль.

Мне, свежему человеку, эта обстановка напоминала последние дни Временного правительства: открытое соглашение между немцами и большевиками, оппозиция Скоропадскому с двух сторон — чисто украинская (Петлюра и Винниченко) и русская национальная с графом Келлером во главе, за которой стояло какое-то количество офицерской молодёжи. Наиболее слабой из антигетманских групп была группа графа Келлера, так как она состояла почти целиком из приезжих элементов, не ориентировавшихся в местных условиях. Надо добавить также, что сама гетманская группа складывалась из двух частей: из местной, более или менее «украинствующей», и приезжей, которая в случае удачи келлеровского переворота немедленно встала бы на его сторону. Рознь двух групп ярко проявлялась на заседаниях Совета министров и в постоянных лингвистических столкновениях, будучи внутренней язвой всего гетманского правительства. Вся разница между украинцами петлюровского и гетманского типа заключалась лишь в социальном положении. На стороне гетмана были все крупные и, пожалуй, средние землевладельцы, на стороне Петлюры — сельская малороссийская полуинтеллигенция и отчасти крестьяне.