Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 135)
На следующий день Нератов рассказал нам в подробностях этот дипломатический инцидент, по всей вероятности, единственный в истории международных сношений. Беззаботность нового посланника в отношении собственных вещей не предвещала ничего хорошего для будущих русско-французских отношений при Врангеле. Так думал опытный дипломат Нератов, которому, по его словам, первый раз в жизни приходилось заниматься выламыванием дверей. Ремесло дипломата приучило его скорее к обратному — не ломиться в закрытые двери.
Наш штат тоже пополнился новым членом посольства — советником К.М. Ону, приехавшим с женой из Парижа. К.М. Ону, брата которого я хорошо знал по министерству в Петрограде, был членом целой дипломатической семьи. Андрей Михайлович (мой знакомый) был последнее время поверенным в делах в Берне, а Александр Михайлович — генеральным консулом в Лондоне. С Андреем Михайловичем только что произошла в Париже неприятная история. Приехав из Берна, он нанёс официальные визиты всем — от Сазонова до Гирса, за исключением почему-то Маклакова, как-никак нашего посла во Франции. Последний насмерть обиделся, тем более что А.М. Ону уже больше трёх недель находился в Париже и всё не мог удосужиться нанести ему визит. Между тем оказалось, что Ону имел неотложные дела к Маклакову. Тогда последний сам вызвал к себе нашего поверенного в делах в Швейцарии и после бурного объяснения с ним настоял на его отозвании. На место Ону был назначен бывший член Государственной думы Ефремов. Оказывается, Ону хотел выразить своё недоверие Маклакову как послу, назначенному «революционным» Временным правительством (которое, кстати, признал весь земной шар, за исключением г-на А.М. Ону)! Разумеется, Ону, сравнительно молодой чиновник, не мог позволить себе то, чего не позволяли себе даже такие дипломаты, как С.Д. Сазонов и М.Н. Гирс, и он был уволен со службы.
Брат его, Константин Михайлович, был человеком совсем иного склада и считался скорее заслуженно пострадавшим от Временного правительства. С ним тоже произошла история, однако иного свойства. Он был ещё в царские времена назначен советником нашего посольства в Вашингтоне при ныне покойном Ю.П. Бахметеве. Когда Временное правительство в лице П.Н. Милюкова заменило Ю.П. Бахметева Б.А. Бахметьевым, тот сначала всячески старался расположить к себе серьёзного и добросовестного дипломата, каким был К.М. Ону. Однако после большевистской Октябрьской революции Бахметьев перевёл на свой собственный текущий счёт все казённые суммы русского правительства и самовольно увеличил себе жалованье до неслыханной суммы — 13 тыс. долл, в месяц.
К.М. Ону решительно запротестовал, заявив, что Бахметьев не имеет права это делать, а если он счёл нужным для спасения казённых денег от большевистских притязаний перевести их на своё имя, то обязан был тут же передать их или поставить под контроль какого-либо нашего коллективного дипломатического центра, хотя бы парижского Совещания послов или иного подобного учреждения. Что же касается прибавки самому себе жалованья и вообще распоряжения такими крупными казёнными суммами без всякого контроля, то К.М. Ону считал всё это совершенно незаконным и открыто говорил об этом Бахметьеву. Константин Михайлович занимал настолько значительный дипломатический пост (советник посольства автоматически замещает посла в случае его отъезда, болезни или смерти), что Бахметьев не на шутку испугался оппозиции своего ближайшего сотрудника и настоял в конце концов на его отозвании. На место К.М. Ону был назначен наш 1-й секретарь в Гааге Бах, человек, лишённый всякого гражданского мужества, светский жуир, который никакой опасности для Бахметьева не представлял.
После приезда в Париж К.М. Ону не последовал примеру брата и не только не исключил из перечня визитов В.А. Маклакова, но, напротив, чистосердечно раскрыл ему как юристу причины своего конфликта с Бахметьевым. Поскольку, кроме тщательного попечения о казённых деньгах, за К.М. Ону никаких служебных «провинностей» не числилось, в Париже ему дали назначение в Константинополь к Нератову в качестве советника посольства. Нет никакого сомнения в том, что К.М. Ону не только проявил гражданское мужество, возвысив свой голос против преступной бесцеремонности Бахметьева в обращении с казёнными суммами, но и оказался в этом отношении выше и Маклакова, и Сазонова, и Гирса, которые по своему положению в дипломатическом корпусе могли принять решительные меры против расхищения казённого имущества, но не приняли их.
Будь К.М. Ону более податлив и покладист, он, несомненно, устроил бы себе хорошую и обеспеченную жизнь в САСШ в позднейших тревожных условиях эмигрантского существования, подобную той, что загодя приготовил себе его расторопный начальник Бахметьев. Такое поведение К.М. Ону вызвало, конечно, в нашем посольстве симпатии к нему, и мы все очень обрадовались его приезду, тем более что наш 1-й секретарь Бардашевский, хоть и считался специалистом по восточным языкам, представлял из себя, как я уже отмечал, пустое место. В личном общении Ону был очень любезен и приятен, так что конфликт с Бахметьевым никак не объяснить его плохим характером, а исключительно принципиальными причинами.
К посольской работе в Константинополе Ону подошёл со свойственной ему серьёзностью. Правда, применявшиеся им старые методы дипломатической работы носили несколько абстрактный характер. Так, он стал изучать современное международное политическое положение Турции с точки зрения Севрского трактата и меланхолически выстукивал на машинке свои meditations[66], как мы их называли. Ону был очень порядочным человеком, но, увы, современности не понимал, его похвальное поведение в отношении Бахметьева в области дипломатической не сочеталось с политическим чутьём, и изучение Турции за два месяца до краха врангелевской армии было поистине академическим занятием.
Нератов, думавший о том, что будет после исчезновения Врангеля, был ближе к жизни. Я читал записки Ону о Турции, они в самом деле носили характер «размышлений» о судьбах страны и напоминали вышедшую осенью 1917 г. на французском языке книгу об Оттоманской империи, написанную Мандельштамом, причём последний, разумеется, далеко превосходил Ону по своей научной эрудиции. Сходство было не столько в содержании, сколько в положении авторов: Мандельштам из-за своей книги так и не приехал в Россию за всё время после Февральской революции, а Ону писал свои записки в четырёх экземплярах: первый — для Парижа, второй — для Севастополя, третий — для нашего посольства в Константинополе, а четвёртый оставлял себе.
В моей посольской работе вследствие кратковременной отлучки (три недели, проведённые в Севастополе) произошёл весьма прискорбный инцидент. Как я отмечал, я заведовал в посольстве юридической частью и никто другой не мог заменить меня в этой области во время моего отсутствия. И вот что произошло.
На один из наших казённых пароходов под названием «Артемида» союзными властями внезапно был наложен секвестр вследствие заявления греческого подданного, бывшего якобы владельцем парохода и утверждавшего, что врангелевское правительство, явившееся наследником прежнего, царского, незаконно реквизировало во время мировой войны названный пароход, сохранивший даже прежнее греческое название. Союзные власти в Константинополе, не долго думая, арестовали судно. Наш военно-морской агент капитан О. Щербачев прибежал к Нератову. Так как меня не было, Нератов вызвал Н.П. Якимова и они сообща добились освобождения «Артемиды» на условии решения вопроса о собственности на пароход третейским судом, причём третейским судьёй должен был быть английский капитан, начальник британской морской базы. Пароход «Артемида» ушёл в плавание, и когда я приехал из Севастополя, Нератов передал мне всё дело.
Надо пояснить, что настоящий спор возник потому, что в царское время, когда Румыния ещё была нейтральной, царское правительство купило целый ряд судов у греческих судовладельцев, причём номинально судно продолжало плавать под греческим флагом, а от грека, бывшего судовладельца, была отобрана нотариально заверенная подписка, что он продал своё судно русскому правительству и никогда никаких претензий предъявлять нам не будет. Нам важно было, чтобы суда плавали под греческим флагом, ввиду того что Греция была нейтральным государством и турки не имели права эти суда топить и арестовывать. Вся эта хитроумная комбинация проводилась через нашу миссию в Бухаресте, и лицом, совершившим эти покупки, был капитан 1-го ранга Щеглов, наш военно-морской агент в Бухаресте, с которым я потом лично познакомился в Париже у Б.Э. Нольде.
Когда я прочёл подписанный Щербачевым и Нератовым документ об арбитраже, то пришёл в ужас, так как в наших законах прямо сказано, что вопрос об указанном имуществе не может решаться третейским судом. Нератов, Якимов и Щербачев — посол, консул и морской агент — все трое совершили по незнанию непростительную юридическую ошибку. Между тем официальное письмо Нератова на французском языке союзным властям в Константинополе было международно-правовым документом, на основании которого и был освобождён пароход «Артемида». Поступить вопреки ему было не просто вероломством, но и чрезвычайно опасным делом, поскольку союзники могли бы тогда арестовать множество наших казённых судов в виде репрессалий за неисполнение формально подписанного соглашения о третейском суде. В то же время третейский суд по вопросам казённого имущества запрещён нашим законом.