Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 129)

Вместе с тем достаточно было прожить там несколько дней, чтобы увидеть, что население страдает от ужасающей по своим размерам инфляции, бумажные крымские деньги врангелевского правительства, подписанные М.В. Бернацким и его помощником, директором кредитной канцелярии Б.К. Сувчинским, обесценивались с каждым днём, наблюдалась обычная для всего периода гражданской войны картина: бешеное повышение цен на продукты и товары и недостаток денежных знаков. Отсюда, как всегда, спекуляция иностранной валютой. Для меня, в частности, получавшего жалованье в турецких лирах, жизнь была очень дешева, но я на примере своих родных видел, как тяжело приходится жителям Крыма. В этих финансовых условиях фантазии Струве относительно разделения всей России на «советский ад» и «антибольшевистский рай» приобретали особую пикантность. Едва ли нужно упоминать о том, что ни гражданские, ни военные оклады жалованья не могли поспеть за ростом товарных и продуктовых цен, и чиновничество, равно как и офицерство, испытывало непосильную нужду.

Обо всём этом мне пришлось говорить и с самим виновником финансового краха двух южнорусских правительств — деникинского и врангелевского — профессором Бернацким, к которому я пришёл на его частную квартиру в Севастополе на другой день после приезда. У него был, конечно, его неизменный частный секретарь Дембно-Чайковский, и я застал обоих за весьма аппетитным обедом с гусем на второе и крымским вином. Никто, естественно, не может требовать, чтобы министр финансов голодал, даже в стране, где свирепствует финансовый кризис, но психологически этот изысканный обед, которым меня гостеприимно потчевал Бернацкий, толкал на размышления о выгодности министерского положения при всех условиях жизни страны.

Этими размышлениями я не мог, увы, поделиться ни с самим хозяином, ни даже с Дембно-Чайковским. Бернацкий никогда не имел в своём характере героических качеств, но, к сожалению, он не имел также и качеств финансового гения. Ему нельзя ставить в упрёк изысканные обеды в период Врангеля, но удивительная по своей бездарности финансовая политика Деникина и Врангеля — дело его рук.

Во время обеда Бернацкий с чисто министерским апломбом рассказал мне, как он «работает», с восторгом говорил о деятельности экспедиции заготовления государственных бумаг в Феодосии, утверждая, что в настоящий момент он в состоянии удовлетворить любое требование правительства и может выбросить на рынок какое угодно количество денежных знаков. Далее он сообщил, что заказал в Англии колоссальное количество бумажных денег нового образца, которые не успели даже пустить в оборот из-за эвакуации. Бернацкий говорил об этих выпусках кредиток как о своей священной обязанности, путая, по-видимому, своё положение министра финансов с должностью казначея.

Когда я спросил его, думает ли правительство о золотом запасе, Бернацкий с улыбкой превосходства специалиста над профаном стал уверять меня, что золото при настоящей сложной системе денежного обращения в сочетании с общей мировой экономической конъюнктурой не имеет ни малейшего значения и инфляция вовсе не недостаток нынешней финансовой системы, а её преимущество, ибо даёт необходимую эластичность и позволяет правительству удовлетворять нужды населения и армии без всяких задержек. Мне стало жутко и от роскошного по тогдашним условиям министерского обеда, и ещё более — от рассуждений самодовольного министра, вторично производящего финансовый эксперимент по разорению русского края, правда, на этот раз далеко не в таком масштабе, как в деникинские времена.

Между тем Бернацкого вопрос о финансовом кризисе врангелевского правительства интересовал гораздо меньше, чем вопрос о его личном положении в этом правительстве. После общих рассуждений о финансовой политике Бернацкий заговорил о себе и с весьма пикантными подробностями стал описывать свою роль при А.В. Кривошеине. Последний, как он сказал, его «игнорирует и травит». Хотя эти два понятия несовместимы, одно из двух — либо «игнорировать», либо «травить», — но, по словам Бернацкого, Кривошеин его одновременно и всячески обходит, и преследует.

«Игнорирование», говорил Бернацкий, заключалось в том, что дела общего характера, касающиеся всего правительства в целом, решаются в Совете министров без него, а его зовут только тогда, когда речь идёт о финансах, да и то почти всегда ставят перед готовым решением, которому он должен подчиниться. Если он протестует, то большинством голосов всё-таки решают финансовые вопросы вопреки его мнению, и он, таким образом, не столько министерствует в своём ведомстве, сколько является исполнителем воли правительства в финансовых вопросах. Всё это сопровождается и самой настоящей «травлей», так как врангелевское окружение не может простить Бернацкому его прежнюю принадлежность к партии народных социалистов и участие во Временном правительстве в самый одиозный последний период царствования А.Ф. Керенского, хотя именно эта принадлежность Бернацкого к Временному правительству и обусловила его вхождение в правительство Врангеля.

В самом деле, положение Бернацкого было sui generis[62]: он был приглашён Врангелем в качестве министра финансов не в силу желательности его участия в правительстве или признания его заслуг в предшествующие периоды, но исключительно по соображениям преемственности и чисто практических удобств, из неё вытекающих, а именно возможности продолжать беспрепятственно использовать русские казённые суммы за границей. Врангелю было, однако, важно не только распоряжаться казёнными суммами вне России, но хотелось, кроме того, и лично заменить Колчака и Деникина в их общегосударственных функциях — белое движение при Врангеле должно было принять новую форму, но начатая Колчаком и Деникиным (и Корниловым) борьба с большевиками должна была обрести в лице Врангеля лишь нового вождя.

Нельзя не отметить, что чисто финансовые мероприятия Бернацкого оценивались негативно всем врангелевским окружением, и эта оценка касалась и периода Временного правительства, и деникинской эпохи, иными словами, как я отмечал ещё в Париже, Бернацкого считали бездарным финансовым деятелем и ничего от него не ждали. Мало того, если бы положение врангелевской армии не было столь критическим или если бы оно улучшилось, Бернацкий должен был бы уйти. Думаю, что прежняя левизна Бернацкого была делом второстепенным, ведь в составе правительства Врангеля был такой бывший архикрасный, как П.Б. Струве, и никто его за это не упрекал. Если бы Бернацкого ценили как министра финансов, то его левизна, да ещё прежняя (в тот момент, о котором я говорю, Бернацкий уже давно перестал быть левым и бесповоротно связал своё имя с белым движением), не имела бы никакого значения.

Всё это, конечно, объясняет, но никак не оправдывает врангелевское правительство, ибо даже самого нелюбимого министра нельзя ставить в такое положение, в какое был фактически поставлен Бернацкий, не имевший свободы действий даже в собственном ведомстве, не говоря уж о систематическом отстранении его от участия в общеполитических заседаниях Совета министров. Это было отчасти и проявлением военной диктатуры, т.е. пренебрежительного отношения врангелевских генералов к штатским министрам. Ниже при описании эвакуации я расскажу, как Врангель и его ближайшие военные сотрудники относились к гражданскому правительству.

Особенно раздражало Бернацкого то, что Кривошеин систематически препятствовал его личному свиданию с Врангелем. Если номинальный министр финансов запирался в кабинете с Врангелем, то тут же появлялся дежурный адъютант и докладывал о приходе Кривошеина, которого Врангель немедленно принимал, и беседа велась уже втроём. Так как это случалось буквально каждый раз при свидании Бернацкого с Врангелем и последний явно радовался, что ему удалось ускользнуть от неприятного tete-a-tete с нелюбимым министром, Бернацкий считал всё это заранее продуманной комедией. В то же время он весьма туманно намекал мне, что имеет темы для разговора с Врангелем, касающиеся финансовых операций самого премьер-министра и банка Второва.

Наша беседа с Бернацким носила настолько доверительный характер, что я без стеснения спросил его, почему, в сущности, он терпит и сносит подобное третирование со стороны Кривошеина и Врангеля. Не лучше ли было бы с тактической точки зрения сложить чемоданы и уехать из Севастополя в Париж? Услышав такое предложение, Бернацкий даже изменился в лице, заявив, что в этом случае Кривошеин объявит его дезертиром и пост министра финансов тотчас будет замещён другим лицом. Как я ни убеждал его, что положение врангелевской армии не позволит главнокомандующему провести эксперимент в области финансов, который может вызвать прекращение притока казённых сумм из-за границы, Бернацкий не соглашался. Из его последних слов я понял, что сам Бернацкий гораздо больше дорожит своим местом, чем его противники — его участием в правительстве, поэтому ему ничего не оставалось, как продолжать уподобляться библейскому Иову в надежде на будущую награду за своё долготерпение.

Таково было положение одного из видных членов правительства в Совете министров. Спустя несколько дней я был у моего друга, ближайшего помощника Бернацкого, тогдашнего директора кредитной канцелярии Б.К. Сувчинского в помещении этой канцелярии, выглядевшем не лучше, чем то, которое занимало наше управление иностранных дел, и он со вздохом подтвердил мне всё, что говорил Бернацкий, упомянув при этом, что кандидатом на пост министра финансов является царский министр Барк.