Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 12)

Эта угроза, сопровождавшая арест Козакова, произвела тогда самое сильное впечатление на союзников. Они сообщили нам, бастующим чиновникам, что при всём их сочувствии нашему делу не могут открыто вмешиваться в нашу борьбу с большевиками и субсидия, хотя бы и в самых скромных размерах, совершенно исключается. При этом в частных разговорах поверенный в делах великобританского посольства Линдли, наш главный посредник в сношениях с союзниками, сказал Урусову, что финансовая помощь исключена даже в скрытой и тайной форме, так как арест Козакова показывает, что тайну в таком деле соблюсти невозможно.

Нам необходимо было, конечно, как можно скорее освободить Козакова не только из чувства дружеской солидарности, но и для того, чтобы замять дело в самом начале и не допустить громкого процесса, который мог бы подорвать антибольшевистское движение в самом корне из-за попытки его иностранного финансирования. Испробовав безуспешно наши прежние пути освобождения арестованных, мы обратились к Б.Э. Нольде, который вместе с Н.П. Юдиным, помощником Козакова по Дальневосточному отделу, отправился к Чичерину, ставшему тогда помощником комиссара по иностранным делам (комиссаром был Троцкий).

Как нам рассказывали наши делегаты, Нольде и Юдин встретили Чичерина в министерстве на лестнице. Он был в пальто, так же как Нольде и Юдин, и они тут же на лестнице, не раздеваясь, объяснили Чичерину «как старому коллеге по министерству» (Чичерин был раньше, как известно, чиновником министерства) суть дела с арестом Козакова. Нольде и Юдина мы выбрали потому, что оба лично знали и помнили Чичерина по его службе в ведомстве. Сначала Чичерин и слушать не хотел об освобождении Козакова, заявив, что этот вопрос его абсолютно не касается, так как относится к внутренней политике и саботажному движению. Тогда Нольде и Юдин, напомнив свои прежние встречи с Чичериным, сказали, что Козаков обвиняется в сношениях с союзниками и что дело, безусловно, имеет дипломатический характер. При этом Нольде добавил, что с точки зрения международно-политической недипломатично рвать с союзниками и из ареста Козакова устраивать крупное дело, когда в Брест-Литовске переговоры с Германией идут негладко. Быть может, придётся воды напиться и из союзнического колодца.

Подействовал ли этот «дипломатический» аргумент, весьма по тем условиям весомый, или что другое, но к концу разговора Чичерин размяк и сказал Нольде и Юдину, что хотя он и не обещает ничего положительного, но в это дело вникнет и, если будет возможно, окажет «товарищескую услугу». Этот любезный тон в самом конце беседы обнадёжил нас, и действительно через две недели Козаков был освобождён.

Принимая во внимание возможность громкого процесса по такому в высшей степени неблагоприятному для всего саботажного движения поводу, надо признать, что козаковское дело окончилось на редкость благополучно, и мы все были уверены, что это следует приписать исключительно Чичерину. До разговора с ним Нольде и Юдина мы хлопотали две недели, и нам неизменно говорили, что дело слишком громкое и опасное, чтобы его можно было закончить без «чрезвычайных мер». Нет ни малейшего сомнения и в том, что, несмотря на явно германофильскую линию поведения нового советского правительства, Чичерин да и сам Троцкий в тактических целях первое время не раз давали понять немцам, что если те не станут более уступчивыми, Россия будет вынуждена вернуться к союзной ориентации. Немцы, конечно, на такие уловки не попадались, прекрасно зная, что для этого надо было продолжать войну, а Советы, свергнув Временное правительство, не могли вернуться к его лозунгу продолжения войны до победного конца.

Но если немцы хладнокровно воспринимали несерьёзные угрозы большевиков вернуться к союзникам, то последние, наоборот, были донельзя чувствительны к самым скромным авансам большевиков, относясь к ним с серьёзностью, которой они совершенно не заслуживали. Во время брест-литовских переговоров анонимный французский дипломат в прессе, которая тогда ещё была не вполне задушена большевиками, высказывался о выступлениях Троцкого с восторгом и называл его «великим русским дипломатом и патриотом». Само собой разумеется, такая лесть не могла отвлечь большевиков от немцев, но подобные печатные выступления союзников, которых большевики предавали в Брест-Литовске, действовали самым охлаждающим образом на саботажно-чиновничьи круги.

Нам приходилось быть plus royalistes que le roi lui-meme[6]. В частных разговорах с представителями комитета ОСМИДа союзные дипломаты в период брест-литовских переговоров указывали, что обязаны пользоваться всякой трещиной в русско-германских отношениях, чтобы по возможности вернуть большевиков к союзнической ориентации. Вообще здесь лишний раз обнаружились незнание союзными дипломатами России и непонимание ими её положения. Если германская дипломатия сумела использовать до конца Февральскую революцию, то союзники сделали всё, чтобы помочь немцам. Правда, вековые ошибки не исправляются в несколько месяцев, и англичанам и французам нельзя было наверстать за войну 1914–1917 гг. вековые усилия немцев по изучению России и русских.

В общей сложности Козаков просидел в тюрьме месяц и был выпущен на свободу в административном порядке, никакого обвинения ему официально предъявлено не было, и впоследствии это дело никогда более не воскресало. Козаков — и это делает ему честь — после ареста не перестал быть членом комитета ОСМИДа. До самого моего окончательного отъезда из Петрограда в сентябре 1918 г. я с ним встречался, и он принимал активное участие во всех делах ОСМИДа.

Говоря здесь об арестах, нельзя не коснуться чрезвычайно важного момента, а именно ареста после Учредительного собрания ЦК Союза союзов. Как я упомянул, это был арест далеко не полного состава ЦК. Нам приходилось постоянно менять место сбора, чтобы не возбуждать подозрений. Я во время ареста находился уже в Нижегородской губернии, В.К. Коростовец уехал к себе в Черниговскую губернию. Со свойственным ему бесстрашием он вёз с собой антибольшевистскую саботажную литературу и, что гораздо важнее, мешки, в которых были ружья. И то и другое он провёз благополучно почти через всю Россию, т.е. от Петрограда до Чернигова.

На место Коростовца представителем в ЦК Союза союзов был назначен Новомейский, который и был арестован вместе с остальными членами ЦК. Урусов не был арестован только благодаря своему опозданию. Помещение, в котором собирались, находилось во дворе. Подойдя к воротам, он увидел подозрительных солдат и, сообразив, в чём дело, не стал входить во двор, а самым небрежно-спокойным тоном спросил солдат, как пройти на Греческий проспект (помещение находилось на Песках). Дойдя до угла и перейдя на другую сторону, Урусов, скрывшись от взглядов солдат, смог предупредить ещё несколько человек. Среди арестованных не было председателя ЦК, но были вице-председатель Харьковцев и ряд видных участников нашего саботажного движения. По случайности это собрание было малочисленным, так как вопросы, стоявшие на повестке дня, не были интересными.

Урусов, не попавший в число арестованных, принял все меры для немедленного возобновления деятельности ЦК Союза союзов в новом, дополненном составе, а вместе с тем были сделаны шаги для освобождения его членов из-под ареста. Это и был наш первый опыт по освобождению арестованных. Именно тогда через супругу Новомейского мы познакомились с упомянутой барышней Маковской и магическим матросом из левых эсеров, который впоследствии нам так помог. Наши хлопоты об освобождении мы решили вести не все вместе, а по ведомствам и, как я уже отмечал, через курьеров. Новомейского мы освободили через неделю, но, за исключением нескольких человек, выпущенных вместе с ним, все остальные арестованные члены ЦК Союза союзов были освобождены лишь через месяц после ареста. По их отзывам, сидеть в тюрьме было нестрашно, относились к ним неплохо, кормили хорошо и позволяли доставлять еду в тюрьму.

Вообще эти первые месяцы Октябрьской революции мало походили на всю ту страшную картину красного террора, который тогда было трудно предугадать по мягким приёмам советской власти. Арестованные пережили лишь один жуткий момент: когда их вели по улицам, толпа прохожих и зевак, следовавшая за ними, толпа, в которой, как всегда, большинство составляли солдаты и матросы, узнав, что идут «саботажники», хотела с ними расправиться и требовала с криками и угрозами их выдачи. Конвой не допустил эксцессов, но этот факт показывает, что большевистская агитационная литература того времени, направленная против «буржуев-саботажников», не прошла бесследно для толпы, которой, наверное, не было достаточно ясно само иностранное слово «саботаж».

Само собой разумеется, арестованных членов ЦК Союза союзов допрашивали об их деятельности, но мало, как это ни странно. Ответы, конечно, тоже были скупыми. Посадили их главным образом «для острастки» и спустя месяц после ареста выпустили, не предъявив, как и в козаковском деле, никакого обвинения и не начиная процесса. Повторяю, этот первый период большевистского правления не имел тех жестоких черт, которые он приобрёл позже, главным образом во время гражданской войны. Все арестованные были, таким образом, выпущены на свободу, и многие вернулись работать в ЦК Союза союзов, при этом не столько они боялись за себя, сколько мы боялись за нашу организацию, так как за выпущенными могли следить.