Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 110)

Не слыханный в истории Франции комический эпизод, произошедший с главой государства, взволновал не только столицу Франции, но и весь мир. У нас в посольстве образовались две партии: одни говорили, что Дешанелю этой эскапады не простят, другие считали, что ничего не будет, кроме неисчерпаемой темы для острот и в обществе, и в театрах. Я вынул официозную газету «Petit Parisien», где были помещены огромный портрет премьер-министра Александра Мильерана и статья биографического характера, в которой расхваливались его положительный характер, все его привычки уравновешенного буржуа и ни одной строчки про Дешанеля. Это, конечно, было неспроста, и я достаточно знал французскую жизнь, чтобы понимать, что означает подобная статья в такой момент. Я сказал: «Вот будущий президент». Только Урусов поддержал меня, остальные чины посольства мне не поверили.

Позже, когда в результате этой анекдотической истории с Дешанелем, обнаружившей его хроническую болезнь, которую раньше не замечали, Мильеран стал президентом республики, я вспомнил наш разговор в посольстве и увидел, до какой степени наши чиновники мало подходили для дипломатической работы, требующей прежде всего проницательности. А ведь из других газет наши дипломаты в тот момент уже знали, что Мильеран был единственным из министров, не расписавшимся в книге Елисейского дворца с соболезнованием Дешанелю, в которой расписались и все чины дипломатического корпуса в Париже, не исключая Маклакова. Все это были факты, говорившие об определённом плане Мильерана, который легко мог быть разгадан лицами, знающими французскую политическую жизнь.

Само собой разумеется, что мой отъезд в такой день вызвал со стороны нашей делегации бесконечное количество острот. Я при всём желании не мог спокойно укладываться у себя в номере, куда пришли не только члены делегации, но и немалое количество народа из русской колонии в Париже: все хотели что-нибудь передать со мной на юг России — письма, посылки и проч. А присутствовавшие барышни — невеста Кривобока и её подруга Т. Стааль, которых я попросил заполнить карточки на моих чемоданах, оставили на них мои старые делегатские визитные карточки, что привело к недоразумению на итальянской таможне. Мне пришлось объяснять итальянцам, что я уже возвращаюсь из Америки, а не еду туда, как было указано в карточках, где говорилось, что я «делегат главного командования вооружённых сил юга России в САСШ».

Мои приготовления к отъезду были прерваны пневматическим письмом от Г.Н. Кутепова, нашего дипломатического представителя в Варшаве, который только что приехал в Париж и звал меня немедленно в отель «Lutetia», где он остановился. Я должен был бросить всё и лететь к Кутепову, ибо справедливо опасался, что могу упустить какое-нибудь важное дипломатическое поручение. Гронский и все окружающие уговаривали меня не обращать внимания на приглашение Кутепова и написать ему извинительную записку. Тем не менее я отправился к нему и не раскаялся, так как Кутепов действительно имел пакет к самому Врангелю по польским делам и был в высшей степени растроган моим вниманием, так как, пропусти он эту оказию, пакет остался бы в Париже на неопределённое время. Между тем я ехал с дипломатическим паспортом и мог безопасно везти самые секретные посылки.

Кутепов рассказал мне настолько подробно, насколько позволяло время, остававшееся у меня до поезда, о положении в Польше для сообщения Нератову и эвентуально в Крым Врангелю. Положение это было неважным в том смысле, что как при Деникине, так и теперь, при Врангеле, никаких настоящих переговоров с поляками не велось; в то же время военные действия между Польшей и Советами продолжались. Кутепов передавал ряд данных, свидетельствовавших о безграничном польском шовинизме, мечтающем ни больше ни меньше как о захвате всей Украины — таков был план маршала Пилсудского. Он говорил, что русскому человеку очень тяжело иметь дело с поляками, что хочешь не хочешь, а сочувствие всех членов русской белой миссии в Варшаве на стороне большевиков.

С этим чувством надо, однако, по мнению Кутепова, бороться, ибо поляки всё же союзники Врангеля, и следует во что бы то ни стало с ними договориться, договориться именно сейчас, а не потом, так как если только поляки, не дай Бог, победят большевиков (так говорил врангелевский дипломатический агент!), то они задерут нос и с ними невозможно будет вести речь о каком бы то ни было соглашении. Я спросил Кутепова, говорил ли он со Струве. Он сказал, что видел в тот день своего нового начальника и остался им в высшей степени недоволен. «Это наивность, заключённая в идеологическую формулу, — сказал Кутепов про Струве. — Я ему говорю про военную и политическую обстановку, требующую союза на бумаге, а он мне возражает с точки зрения идеологии национального чувства».

Кутепов утверждал, что приехал в Париж, чтобы сказать здесь: «Теперь или никогда», — а Струве возлагает какие-то надежды на конференцию в Спа и под страшным секретом сообщил ему, что хочет попытаться привлечь и немцев, которые будто бы на пути к соглашению с союзниками, помогать Врангелю в борьбе с большевиками. Это была для меня новость, и я почувствовал здесь влияние Нольде, который всё время ставил в упрёк Сазонову, что тот слишком лоялен по отношению к союзникам и продолжает считать немцев по-прежнему врагами России. Я сказал Кутепову, что первый раз об этом слышу и до сих пор в официальных актах ни о чём подобном не говорилось, так же как и за кулисами дипломатического ведомства. «Я передаю вам это как величайший секрет, под самой строжайшей тайной и, конечно, как предположение Струве, которое будет зависеть от хода переговоров немцев с союзниками».

Кутепов решительно заявил, что Германия сейчас не может оказать никакой помощи антибольшевикам и, наоборот, будет продолжать свою советофильскую политику хотя бы для того, чтобы было за счёт чего торговаться с союзниками. Кроме того, он, Кутепов, сомневается, чтобы союзники могли сейчас договориться с немцами — слишком свежи ещё раны мировой войны. Поистине в международной политике Врангеля почувствовалась какая-то новая струя, но, к сожалению, движение шло не в том направлении.

Между тем Кутепов был поражён подходом к польскому вопросу, практическая важность которого в Париже совершенно не учитывалась. Он просил меня повлиять на Нератова, чтобы тот убедил наконец Врангеля в необходимости не медлить ни секунды с подписанием соглашения с поляками. Когда я спросил Кутепова, что он думает о параллельных военных действиях врангелевской армии с поляками без заключения формального договора, Кутепов не на шутку рассердился: «Тогда пусть отзывают меня со всей миссией. Такой параллелизм есть явное недомыслие — или победят большевики и, раздавив поляков, раздавят затем нас, или победят поляки, тогда они заключат свой мир, а большевики, помирившись с поляками, раздавят нас. Неужели вы думаете, что Врангель удержится после того, как большевики избавятся от поляков?!»

Кутепов сам разделял «идеологию национального чувства», но политика есть политика, «враг твоего врага есть твой союзник» — вот единственная формула, с которой сейчас можно было подходить к польскому вопросу. Я рассказал Кутепову про маклаковскую дилемму и спросил, говорил ли он с ним. Кутепов мне сказал, что не успел увидеться с Маклаковым и сделает всё от него зависящее, чтобы тот повлиял на Струве.

На прощание Кутепов ещё раз горячо поблагодарил меня за то, что я оторвался от приготовлений к отъезду и повидался с ним. Он сказал мне ещё несколько слов по поводу всяких проектов о назначении в Варшаву на его место общественных деятелей, что это чрезвычайно опасно, ибо сейчас время для конкретных военно-политических переговоров, а не идеологических споров, которые могут погубить дело. Он, Кутепов, за своё место, самое ответственное с точки зрения врангелевской дипломатии, не держится и с наслаждением променял бы его на какое угодно другое назначение, но назначать сейчас нового дипломатического представителя — чистое безумие, да ещё с идеологическим подходом Струве к политике.

Между прочим, Кутепов сказал мне, что Пётр Бернгардович надеется на союзников, которые в случае решительных событий на польском фронте будто бы заставят поляков пойти на соглашение с Врангелем. Это химера. Если только поляки избавятся от большевистской опасности, они ни за что не будут поддерживать Врангеля, как бы союзники их ни уговаривали. Обещав всё сказанное Кутеповым передать в точности Нератову для дальнейшего сообщения в Севастополь, я простился с ним, объяснив, что иначе опоздаю на поезд.

В самом деле, разговор с Кутеповым отнял у меня последние минуты, остававшиеся на приготовление к отъезду. В отеле уже обедали, но я вынужден был отказаться от обеда, успев только чокнуться с провожавшими меня, и бросился в свой номер, чтобы наспех положить в чемоданы то, что ещё не было уложено. Не удивительно, что я в такой спешке забыл «Историю Наполеона I» Р.М. Laurent de l'Ardeche, которую читал, и свои slippers[57]. (То и другое со свойственной Савицкому щепетильностью в частных отношениях он позже привёз мне по моей просьбе в Константинополь.)