Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 107)
На этот раз пришёл мой черёд проявить скептицизм. Не желая обижать Струве и критиковать его начинания, я сказал только, что объективная обстановка против Врангеля и едва ли союзники пойдут на переговоры. Наконец, судя по словам лиц, близких к Струве, в национальном вопросе не будет перемен, а по-моему, если с кем и можно было говорить, то не столько с союзниками, сколько с поляками и другими народностями, с которыми Врангель разговаривать не желает. Нольде вздохнул и заявил, что с генералами трудно говорить о политике: «Струве выше врангелевского окружения, но и ему приходится подчиняться».
Потом Нольде опять стал говорить о юридической практике и вдруг закончил предложением «позондировать Константинополь с юридической точки зрения». Конечно, политическая сторона врангелевского правительства, видимо, мало его интересовала, несмотря на дружбу со Струве и соблазн оказать лично влияние на политику. После первых предложений чисто дипломатического характера Нольде с полной откровенностью стал говорить, что пора мне кончить «эскапады» и, постепенно бросая политику, заняться наукой и юридической частной практикой, обещая всячески помочь в Париже по этой части. Но после моих настояний он сдался и обещал поговорить со Струве насчёт константинопольской командировки в положительном смысле.
Я прибавил, что готов отправиться в Константинополь за свой счёт. «К чему такая излишняя щепетильность? — засмеялся Нольде. — Всё равно рано или поздно все казённые деньги будут расхищены; пусть лучше они пойдут вам, чем старым, никуда не годным чиновникам». Но к этим выпадам Нольде я привык, и в них была горькая правда: казённые деньги, как и всякие бесконтрольные средства, расхищались безобразно.
На следующий день, когда я пришёл в посольство, Савицкий рассказал мне, что Струве был вчера у Нольде и тот отзывался обо мне в самых лестных выражениях. Было решено, что я поеду в Константинополь с письмом к Нератову и последний оттуда телеграфирует в Париж о причислении меня к посольству со дня приезда. Савицкий добавил, что будет следить за тем, чтобы моё причисление было утверждено немедленно и Струве, и Гирсом, с которым будет говорить Нольде. Таким образом, на собственном назначении, которое было первым после приезда Струве в Париж, я убедился в том, что Струве на деле исполняет «кондиции» дипломатического ведомства. Савицкий пошёл со мной к Струве, и тот сказал, что согласен на мою командировку в Константинополь, но оставляет за собой право вызывать меня в Севастополь. Я поблагодарил Струве и заметил, что всегда в его распоряжении, прибавив, что собираюсь совершать время от времени курьерские поездки из Константинополя в Севастополь.
Струве предложил мне тут же написать письмо Нератову, что я и сделал, удалившись в отдельную комнату. Черновик письма, носившего официальный характер, был собственной рукой Струве дополнен всякими лестными эпитетами в мой адрес и отдан для перепечатки на машинке. На следующий день я уже получил его с подписью Струве и мог отправляться в Константинополь. Правду сказать, я не ожидал такого скорого назначения и должен был поблагодарить за это Нольде, который стал меня вышучивать, говоря, что ничего интересного я у Врангеля не найду, а «она» подождёт.
Как только я получил документ, подписанный Струве, я стал готовиться к отъезду, который несколько задержался из-за поездки Гронского в Лондон. Как я и сказал Нольде, я отправился в Константинополь на свои средства, потому что в дипломатическом ведомстве была установлена очередь на курьерские поездки и моя поездка лишила бы кого-нибудь из моих коллег этой выгодной в финансовом отношении командировки. Нольде никак не мог этого понять, говоря, что теперь у всех нас каждая копейка должна быть на счету, а казённые деньги на то и созданы, чтобы их тратить при всякой возможности.
Как только весть о моей командировке разнеслась по посольству, первым человеком, который пожелал со мной говорить по этому поводу, был барон М.Ф. Шиллинг, ушедший вместе с Сазоновым, но время от времени приходивший в посольство. Он мне сказал, что Сазонов узнал о моём назначении в константинопольское посольство и поздравляет меня с этим, вполне одобряя моё желание быть именно там, а не в Париже, где, безусловно, гипертрофированные штаты. Сазонов желает мне всяческого успеха, и Шиллинг, говоря со мной, по его словам, «как старый сослуживец», высказал взгляд Сазонова на положение вещей, создавшееся в результате назначения Струве.
Сазонова упрекали в отсутствии эластичности. Да, действительно, он, Сазонов, чьё имя связано с одним из величайших событий в истории человечества — с мировой войной, не может идти на компромиссы со своей совестью. Он не может ходить по канату. В вопросах национально-территориальных он не может подписать никакого соглашения, предусматривающего уступку русской территории или умаление верховных прав русского народа. Вот почему, быть может, он неподходящий человек для данного момента. Но Сазонов ценит всякую искреннюю попытку спасти Россию от большевистской власти и всей душой сочувствует генералу Врангелю в его вооружённой борьбе с большевиками. Вместе с тем, если Врангель хочет начать новую международную политику южнорусского правительства, более эластичную, чем была политика Сазонова, последний не только не будет ей препятствовать, но готов пожелать успеха Струве или всякому, кто будет проводить эту новую политику в жизнь. В частности, своим старым сотрудникам по дипломатическому ведомству, мне например, он сочувствует в желании помочь Струве, принимая во внимание неопытность нового министра на дипломатическом поприще. Вот что Сазонов поручил Шиллингу передать мне по поводу моего назначения в Константинополь.
Какая разница тона в разговоре со мной об американской делегации и теперь! Из всего в высшей степени любезного и дружеского тона Шиллинга явствовало, что ни он, ни Сазонов не желают закрывать себе пути к Врангелю. В то же время объяснение предшествовавшей политики Сазонова было дано с характерным для него сознанием своего достоинства и памятью о неизгладимом историческом прошлом. Была подчёркнута разница между тем, что говорит Сазонов — дипломат с мировым именем и Струве — дилетант в международной политике и человек более или менее случайный в дипломатии.
Затем Шиллинг попросил меня зайти к нему в его прежнее помещение в посольстве, где он время от времени бывал, чтобы взять несколько писем Нератову от Сазонова. Я, конечно, обещал это сделать, мы расстались самым сердечным образом. Я просил передать Сазонову самый искренний привет, если мне не удастся повидать его перед отъездом. В душе, однако, я не мог не удивляться изменчивости человеческой психологии в зависимости от таких эфемерных вещей, как назначение или увольнение от должности министра. Ведь ещё так недавно тот же Сазонов и его вассал Шиллинг были преисполнены олимпийского величия и не давали себе труда вникнуть в дело такой важности, как американская помощь в борьбе с большевиками.
Примерно в то же время, ещё до последней поездки Гронского в Лондон, мы случайно встретились с Б.А. Энгельгардтом, инициатором создания нашей американской делегации и виновником её непростительной задержки в Ростове-на-Дону. Мы, члены делегации, впрочем, без Савицкого, который буквально не имел «ни отдыха, ни срока» со Струве, пригласили бывшего начальника знаменитого ОСВАГа на завтрак. Не могу сказать, чтобы завтрак был весёлый. Энгельгардт был потрясён катастрофой Деникина и, хотя уже прошло много времени, никак не мог смириться со своим падением вместе с остальными членами деникинского правительства. По его внешнему виду было трудно сделать вывод о его благополучии; как это ни странно, он чувствовал себя покинутым всеми и не на шутку боялся за своё дальнейшее существование. Контраст с прежним бодрым и начальственным видом Энгельгардта был настолько разителен, что требовалось известное усилие, чтобы, глядя на него сейчас, представить себе нашего сотрапезника во времена его расцвета.
Впрочем, к десерту после хорошего вина Энгельгардт оживился и, когда зашёл разговор о Врангеле, дал несколько метких и ядовитых характеристик. Так, он вспомнил ряд эпизодов из военной службы Врангеля, свидетельствовавших о его карьеризме и честолюбии. Он отметил и любовь Врангеля к эффектным позам. По словам Энгельгардта, Врангель, в отличие от Деникина, умел выйти с надлежащей степенностью из большого собора после торжественного богослужения и окинуть настоящим генеральским оком толпу и войска. Эта показная сторона была по душе Врангелю, а что касается его военно-стратегических или политических способностей, то они далеко не бесспорны. Перечислив все главнейшие подвиги Врангеля, Энгельгардт не брался предсказать успех последней крымской кампании, говоря, что у Деникина было всё-таки сочетание разных положительных моментов, которые ему благоприятствовали, а у Врангеля их нет: нет Колчака в Сибири, нет прежней огромной территории, нет казачества, и, самое главное, есть позади катастрофа деникинских войск, которая усиливает авторитет большевиков как в глазах русского народа, так и в глазах собственной армии.