Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 104)

Савицкий усмехнулся, откровенно заметив, что если представится случай, то, быть может, придётся пойти и на «монархическую узурпацию». Нельзя сейчас связывать себя безоговорочно демократическими принципами, ибо русский народ впитал в себя яд большевизма гораздо глубже, чем это могло казаться раньше. Владычество большевиков пустило свои корни в психологии масс, корни эти не настолько проникли в них, что не могут быть вырваны, но эта операция не может произойти безболезненно. Надо будет клин клином вышибать, более чем вероятно, что на большевистскую диктатуру придётся ответить диктатурой монархической, которая, однако, впоследствии должна быть «оформлена» народным голосованием.

Это уже была не неясность и недоговорённость, а определённый план, если не политическая программа. Не знаю, на что рассчитывал Врангель для его осуществления, но он, естественно, боялся всякого рода широковещательных выступлений от имени главного командования не только на республиканские, но и просто на демократические темы. Демократизм может, так сказать, звучать только в самых туманных и умеренных высказываниях в Европе; посылка же специальной делегации, да ещё с левым политическим деятелем во главе, свяжет главное командование, а польза от неё весьма проблематична.

Нельзя сказать, чтобы в этих рассуждениях не было известной логики, но при тех силах, которыми располагал Врангель, его мысли о «монархической узурпации» были слишком смелы и грандиозны. Будущий диктатор России мог, конечно, игнорировать мнение американцев по поводу демократии и республики, но человек в положении таврического губернатора не имел права, ведя борьбу с большевиками, уклоняться ни от союза с поляками, за спиной которых были Франция и союзники, ни от американской помощи, условия которой для России в целом ни в коей мере не были обременительными.

Всё это мы высказали Савицкому и поинтересовались, каковы были его аргументы в защиту нашей делегации. Савицкий ответил нам буквально следующее. И Струве, и Врангелю он рассказал о положении вещей, создавшемся в результате остановки делегации Сазоновым. В то же время он на основании личных впечатлений сказал им, что для Америки в её теперешнем настроении Европа не закон и что если союзники не помогают по-настоящему Врангелю в его борьбе с большевиками, то Североамериканские Соединённые Штаты, так сказать, par depit[50] Европе могут и помочь врангелевской армии. Надо заметить, что это был аргумент, придуманный лично Савицким, но, увы, он не подействовал и не мог подействовать ни на Струве, ни на Врангеля, ибо рассчитывать на помощь Америки, основываясь на её духе противоречия Европе, было легкомысленно.

Само собой разумеется, у Савицкого было оправдание, заключавшееся в том, что банкет с Шотуэллом, на котором выяснились реальные возможности американской помощи, состоялся не при нём. Не сомневаюсь, что, если бы наша с Гронским лондонская поездка или, точнее, моё использование при посредстве Е.В. Саблина известной части материалов делегации в английской печати имели место до отъезда Савицкого, он более горячо защищал бы наши интересы. Савицкий мог бы руководствоваться личными впечатлениями от общения с Шотуэллом, я мог бы ему сообщить неуловимые в письме, но весьма убедительные в живой речи подробности, и он рассказал бы обо всём с большей живостью и яркостью. Теперь же защита им нашей делегации была робкой и неудачной до последней степени, а то обстоятельство, что личные интересы побуждали Савицкого не ссориться с Врангелем и Струве из-за делегации, характеризовало самого делегата, которого мы как раз для того и посылали, чтобы воздействовать на южнорусское правительство. Савицкий не только оказался ненадёжным человеком в общественных делах, но и проявил самый прискорбный карьеризм.

Врангель, только что пришедший к власти, не мог сразу разобраться в вопросе о делегации, Струве по складу своего мышления мог недооценивать значения американской помощи, но Савицкий был членом делегации, и общегосударственное значение американского содействия белому движению не могло не быть для него очевидным. Все наши бесконечные разговоры, четырёхмесячное пребывание в делегации и, наконец, получение крупного жалованья, выплачиваемого в долларах, как полагается для делегации в Северную Америку, но получаемого в Европе, — всё это налагало на Савицкого моральную обязанность всеми силами защищать делегацию, тем более что Струве был тогда весьма к нему расположен и пользовался огромным влиянием на Врангеля. Если последний опасался «республиканских авансов» Гронского, он мог самым недвусмысленным образом предписать хранить молчание на этот счёт или давать уклончивые ответы, но расстраивать всё дело из-за совершенно абстрактного страха перед демократией и республикой!.. Это показывало полную неопытность в международной политике и наивность поистине фатальную для главнокомандующего и главы правительства, находящегося в войне чуть ли не со всей Россией.

Подводя итог сообщению Савицкого, можно сказать, что здесь действовала совокупность обстоятельств: отсутствие у врангелевского правительства, насколько можно было судить по вышесказанному, политического творчества, идеологический и психологический тупик, в котором оказалось белое движение как в национальном вопросе, так и в не менее важном вопросе о монархии, поразительное несоответствие миниатюрности врангелевского предприятия его заботам о будущем России и, наконец, прямая недобросовестность Савицкого как представителя нашей делегации. Это последнее было для всех нас большим разочарованием. Мы сказали Савицкому много неприятного, но он сделал вид, что не понимает, за что на него нападают, и ссылался на незначительность своего собственного положения во врангелевском правительстве. После его ухода Гронский вспомнил моё определение Савицкого в Ростове-на-Дону, когда я, судя исключительно по его манере держаться и говорить, назвал его иезуитом. Иезуитом он и оказался.

Для меня лично сообщение Савицкого было чрезвычайно полезным, так как весьма наглядно раскрывало картину того, что представляло из себя врангелевское правительство, во всяком случае, направление его международной политики. У меня окончательно сложилось убеждение, что ехать в Севастополь бессмысленно. Одно из двух: либо произойдёт чудо — и Врангель начнёт расти, как Деникин, тогда, конечно, изменится и состав правительства, по меньшей мере дипломатическая служба, либо никакого чуда не произойдёт — и Врангель исчезнет из Крыма. Таким образом, в Константинополе, где был А.А. Нератов, которого я так хорошо знал, и где южнорусские интересы переплетались с общеевропейскими, я был бы более на месте, имея больше возможностей наблюдать за событиями и принести реальную пользу.

Чтобы дополнить характеристику Савицкого, отмечу одну его замечательную черту: он самым добросовестным образом исполнил все личные поручения, данные ему отдельными членами делегации, и в частности мною. Он, говоря попросту, надул делегацию в целом, ничего не сделав, чтобы спасти её от роспуска, и в то же время не позволил себе невнимательно отнестись к частным интересам своих товарищей. Его «иезуитство» носило политический характер, так же как и его карьеризм. Он принёс вред России, допустив расстройство дела такого значения, как делегация в САСШ, но в то же время хотел быть приятным частным лицам. Таков был Савицкий — будущий вождь евразийцев. Каждый из нас в отдельности предпочёл бы, однако, чтобы он спас наше основное дело и проявил меньше внимания к нашим частным интересам.

Но хорошо и то, что он старался быть нам приятным, иначе это было бы совсем отвратительно. В частности, он не только исполнил то, что я просил, но и сделал больше. Моя мать с моим старшим братом из-за катастрофического падения курса врангелевских бумажных денег оказалась временно в стеснённом положении, и Савицкий за мой счёт выдал им 1000 франков, которые тогда в Крыму были большими деньгами. В поисках моей невесты он разослал циркулярную правительственную телеграмму по всем городам под властью Врангеля и получил отовсюду отрицательный ответ. Это свидетельствовало о том, что она осталась в советской России, и я мог принять меры по розыску её там. Всё это говорило о чуткости и внимательном отношении Савицкого к нашим частным интересам. К сожалению, этого нельзя было сказать об интересах государственного характера.

На другой день утром я отправился в посольство и присутствовал при вступлении П.Б. Струве в должность министра иностранных дел. Всё было обставлено чрезвычайно просто. Со свойственным Петру Бернгардовичу добродушием он обошёл всех присутствующих чиновников и познакомился с теми, кого ещё не знал. Были все, кроме Сазонова и Шиллинга, которые ещё накануне покинули здание посольства. Надо заметить, что за несколько месяцев до этого Сазонов переселился из своего отеля в посольство. Теперь Струве въехал в те самые апартаменты, которые занимал Сазонов. Появился и барон Б.Э. Нольде, который по утрам никогда в посольство не ходил. Он расцеловался со Струве и, смеясь и поздравляя его с назначением, прошёл с ним в кабинет.

По его выходе Струве заперся на целый час с М.Н. Гирсом, и это-то и было решающее свидание, ибо дипломатическое ведомство, как я отмечал выше, имело определённый план, который оно и приводило в исполнение. Нольде по выходе от Струве взял меня по обыкновению под руку и стал говорить о том, как Струве заменил Сазонова даже в житейском смысле, поселившись в апартаментах последнего. Вместе с тем он сказал мне, что теперь, когда делегация распущена, рассчитывает, что я вернусь к активной работе в ведомстве и что у него в отношении меня имеется целый план. В чём состоял этот план, он не сказал. Я поблагодарил его за внимание и ответил, что ничего против возвращения в ведомство не имею, хотя никогда фактически из него не уходил.