Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 101)

Стала уже проявляться эмигрантская психология, и если, как я отмечал, и к деникинской армии отношение было скептическое, то уж о Врангеле говорили с полнейшим пессимизмом. В одном было новое: Врангель не столько благодаря своим действиям, которых по сути ещё и не было, сколько благодаря личному составу своего окружения способствовал дифференциации русской колонии в Париже в политическом отношении. Врангеля поддерживали определённо правые, и только они; что же касается левых течений, то они или занимали нейтральную позицию, или же не скрывали своей враждебности. Дело в том, что в Париж приехали именно те элементы, которые стояли в оппозиции к Врангелю, они же главным образом и были вдохновителями этого враждебного ему течения. Впрочем, я говорю сейчас о настроениях, так как, само собой разумеется, в то время можно было лишь строить предположения о новой политике Врангеля, а окончательное суждение о нём можно было вынести только по приезде Струве, который и должен был рассеять неопределённость.

В дипломатическом ведомстве, т.е. в так называемом центральном управлении, созданном Сазоновым, царило ожидание, но там надеялись больше всего на М.Н. Гирса, который в качестве готового преемника Струве должен был предохранить ведомство от всяких потрясений со стороны последнего. За исключением Сазонова, который был уволен ещё Деникиным, но фактически продолжал оставаться на месте вплоть до назначения Струве, да его верного вассала барона Шиллинга, все остальные чиновники готовы были служить кому угодно, лишь бы оставаться на казённом пайке в Париже.

Обнаружилась ещё одна несимпатичная черта, которая чем дальше, тем становилась очевиднее: находившиеся в Париже чиновники всячески старались сократить штаты дипломатического ведомства вне Парижа, чтобы как можно больше мест оставить за собой в центральном управлении, которое, казалось бы, должно было находиться не в Париже, а в Севастополе. Действительно, гипертрофированность штатов в Париже была ужасающая. Не говоря уж о посольстве, в центральном управлении была масса чиновников, чьи обязанности заключались лишь в аккуратном появлении в здании посольства. Вот эти-то многочисленные, но не обременённые делами чиновники и изобретали сокращения, иногда прямо пагубные для интересов русского дела.

Надо сказать, что парижские чиновники беспощадно относились даже к нашим консульским агентам в самой Франции. Так, например, без всякого основания было закрыто консульство в таком важном пункте Франции, как Бордо. Экономия была ничтожная, а консул, старый чиновник министерства Верховцев, прилетел к Маклакову с огромным перечнем текущих дел по защите интересов русских подданных, находившихся в консульском бордоском округе. Маклаков его не принял, и Верховцев, несмотря на горячую защиту своего консульства, должен был подчиниться и ликвидировать все дела, между тем как парижское консульство было переполнено чиновниками, которые все были гораздо менее заняты, чем единственный консульский агент в Бордо.

Какие расправы происходили в других странах, уму непостижимо. Те, у кого были деньги и связи, старались приехать в Париж и здесь отстаивать свои интересы. Для этой цели приехал, между прочим, и мой бывший начальник по Юрисконсультской части В.М. Горлов из Польши, где собирались сократить штат нашей миссии до смехотворных размеров — и это в то время, когда Польша фактически была единственным союзником Врангеля! Сюда для тех же целей приехал и барон Розен из Христиании, где намеревались вовсе упразднить дипломатическое представительство. Эти визиты были при мне, но потом таких паломников стало гораздо больше. Не все они добивались успеха. Вопрос решался в зависимости от удельного общественного веса каждого приехавшего. В то же время Ревелиотти с милой улыбкой доказывал мне, что казённые деньги надо растянуть как можно дольше, и говорил: «Чем меньше участников, тем больше прибыль!» Так смотрели на дело в Париже, где иронически относились к вооружённой борьбе с большевиками в Сибири и на юге России и в то же время существовали только благодаря этой борьбе.

В Париже находился в то время один из членов южнорусского правительства, который, будучи назначен Врангелем, всё же колебался, ехать ему в Севастополь или нет. Это был бессменный министр финансов всех южнорусских правительств и бывший министр Временного правительства М.В. Бернацкий. Я познакомился с ним ещё в Ростове-на-Дону в деникинские времена в связи с посылкой нашей делегации в САСШ, но теперь после совместного путешествия из Новороссийска с его секретарём М.П. Дембно-Чайковским наше знакомство стало гораздо более тесным. Дело в том, что Бернацкий был юрисконсультом всей семьи бывшего министра иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко. Дембно-Чайковский, зять Терещенко, благодаря своему официальному положению секретаря министра финансов поддерживал связь семьи Терещенко со всеми южнорусскими правительствами.

По своим убеждениям Бернацкий в деникинскую эпоху считался левым. С другой стороны, буквально все на юге России были возмущены его финансовой политикой, заключавшейся в бесконечной инфляции. Собственно, на юге России проводилась та же большевистская политика первого периода советского владычества — работал печатный станок, совершенно обесценивая бумажные деньги. Правые не без основания считали Бернацкого совершенной бездарностью, и он знал об этом (Дембно-Чайковский сам мне в этом признавался). Когда на сцену вместо Деникина явился Врангель, то он, несмотря на то что Бернацкий считался левым, назначил его своим министром финансов, дабы не прерывать преемственности в столь важном ведомстве, как финансовое. Бюллетень был напечатан, но сам Бернацкий не получил никакого личного извещения ни от Врангеля, ни от кого-либо из его министров, которые ему не симпатизировали. Положение его с каждым днём становилось все неопределённее: с одной стороны, все его считали министром Врангеля; с другой, он опасался, поехав на место службы, попасть впросак.

В одно из моих посещений семьи Терещенко Бернацкий попросил меня прийти к нему на квартиру «для доверительной беседы». Когда я пришёл, он мне чистосердечно объяснил своё положение и спросил, не соглашусь ли я поехать в качестве финансового курьера в Севастополь и там увидеться с самим Врангелем, чтобы выяснить его, Бернацкого, положение в правительстве. За эту курьерскую поездку Бернацкий предлагал мне 250 ф. ст. На это я заметил, что лично с Врангелем не знаком и боюсь, что он просто не пожелает вести со мной разговор по такому щекотливому вопросу как с лицом, пока что посторонним новому южнорусскому правительству, не говоря уж о моей непричастности к финансовым делам. Кроме того, моё положение члена делегации главного командования Деникина, делегации, только что распущенной по приказу Врангеля, нисколько не способствовало нужному в таких случаях благорасположению ко мне со стороны главнокомандующего.

Бернацкий, однако, настаивал, говоря, что эта поездка даст и мне возможность войти в личные отношения с Врангелем, а это никогда не помешает. Он подчёркивал, что, в сущности, его положение требует именно дипломатического подхода. Мне не хотелось огорчать Бернацкого, и я ответил уклончиво, ни к чему не обязывающим «подумаю». Тогда Бернацкий, приняв это за согласие, откровенно сказал мне, что ему чрезвычайно не хочется ехать в Севастополь, так как он не знает, в какое положение может там попасть. Он предвидит, что по духу врангелевский новый курс будет правым, хотя в некоторых вопросах и будут даны известные гарантии их более или менее радикального решения, например в аграрном. Но не в этом дело, а в том, что он чувствует полнейшую свою изоляцию в новом правительстве. Его единственная надежда — это Струве, который в качестве «старого общественного деятеля» должен поддержать его среди «царских бюрократов и генералов».

Я очень удивился надеждам Бернацкого на Струве, высказав мнение на основании личных воспоминаний из деникинской эпохи, что он гораздо правее, чем думает Бернацкий, и едва ли будет его поддерживать в правительстве. Больше всего Бернацкий боялся Кривошеина, который-де как опытный бюрократ сведёт на нет «общественный базис антибольшевистского движения». Как показало будущее, эти опасения Бернацкого были вполне обоснованными, но надежды его на Струве не оправдались ни в какой мере.

Размышляя позже о своём визите к новому министру финансов, я заключил, что его назначили исключительно из соображений «преемственности» в таком вопросе, как распоряжение финансами за границей. Действительно, увольнение Бернацкого, назначенного тем же Временным правительством, что и Маклаков, при противодействии самого увольняемого министра могло вылиться в крупнейший скандал. Бернацкий — это не Герасимов, которого можно было бы «скрутить» или просто игнорировать. Кроме того, Врангель не мог не знать о тайном и явном недоброжелательстве к себе со стороны большой части парижской русской колонии, а через Бернацкого Врангель получал возможность распоряжаться заграничными казёнными фондами. Вместе с тем для Бернацкого, которого назначили, но с которым не торопились вступить в личные отношения, всё это было чрезвычайно странно и наводило его на самые печальные размышления.