Георгий Крол – Где мы – там победа! (страница 12)

Улыбка Баранчука несколько притухла, но возражать он не решился, козырнул и ушел. Его ординарец отправился следом.

– Сержант, на прощание с товарищами могу выделить только пять минут. Я пока с лейтенантами побеседую.

А как прощаются на войне? Пожали друг другу руки, парни быстренько написали мне номера полевой почты и на всякий случай домашние адреса. Вот и все прощание.

– Гурамишвили, проводи сержанта к Филину. Пусть выдаст новое обмундирование и все, что положено.

Всю дорогу мой сопровождающий ругался, большей частью по-грузински. Оказывается, этот капитан после нашей первой встречи некоторое время провел в роте. Проявил себя неплохо, во время боя находился на позициях, труса не праздновал, подбадривал бойцов. Даже заменил первого номера у пулемета, пока того перевязывали. Ольшанский даже благодарность ему объявил. А сегодня в пять утра появился на КП – ПНП с этими двумя лейтенантами.

Оказывается, вернувшись в штаб, прочно обосновавшийся в здании казино, капитан развил бурную деятельность. Доложил о танке, посетовал, что его можно использовать гораздо эффективнее, но экипаж неполон и танкистов в нем нет совсем. Интересовался мной, но поскольку я, после того как дважды тонул, «многого не помню», ничего конкретного выяснить не смог. Вот и придумал понизить меня в звании именно на этом основании – нет никаких данных.

Так за разговорами мы добрались до старшины роты. Точнее, не старшины, того еще в самом начале ранило, а до Филина. Вот кому фамилия подходит. Не толстый, но как будто раздувшийся. Короткая шея, глаза чуть навыкате, оттопыренные уши. Филин не филин, но сова – однозначно. При всем этом мужик обладал каллиграфическим почерком и числился писарем и помощником старшины. Вот он теперь и заправлял всем хозяйством.

Распоряжения насчет меня он, похоже, получил заранее. Мне сразу выдали черные брюки и китель, а также камуфляжный комбез, вроде того, который был на лейтенанте Морозове. Кстати, черного берета еще нет, так что бескозырка. Выдали нормальный ранец вместо фрицевского, с уважением глядя на гранаты с длинной ручкой, которые я перекладывал из одного в другой. Выдали пару «лимонок» «Ф-1», в дополнение к моим трофеям. Выдали нож, сухой паек, запасные портянки, потом еще одни, когда я показал, что у меня намотано на ноги. Через тридцать минут я был похож на нормального бойца. Кроме всего прочего, мне выдали погоны уже с сержантскими лычками. Надеюсь, мне командир объяснит, в чем прикол, меня же на его глазах разжаловали.

Объяснил. Едва я привел себя в порядок, меня позвали к Ольшанскому. На КП ждал фотограф. Сделал несколько снимков и убежал. А ротный предложил мне сесть. Посмотрел на часы, я сделал то же самое. 6.30. Командир заметил мой взгляд и улыбнулся:

– Раньше девяти немцы не начнут. У них распорядок. Есть время кое-что прояснить. Ты, сержант, на Морозова и Шевелькова не обижайся. Они всего не знали, так что и понять происходящее не смогли. А так – капитан правду сказал. Оба танкисты, оба воевали с первых дней, оба горели в танках. Как оказались в десанте – отдельная история. Морозов, тот вместе с братом воевал. На одной машине. Когда их подбили, он потерял сознание. Брат его из танка вытащил, потушил и почти дотащил до своих, а тут минометный обстрел. Погиб на месте. Морозов попал в севастопольский госпиталь. После выписки подал рапорт, просил направить на самый передний край. Парень он тренированный, между прочим, самбист, взяли к нам.

У Шевелькова все по-другому. Они тоже горели, он вытащил командира, понес в санбат. Вошел, а там одни трупы. Немецкая разведка на них наткнулась и всех в ножи. А над медсестрами еще и изгалялись, сволочи. К рычагам ему было пока нельзя, с такими руками направили в артиллерию, инженером в реммастерские. Он тоже писал рапорта, просился на передок. Так и попал в наш десант. Я думаю, что с твоими они сработаются. А потом подойдет второй эшелон, там и танки будут и танкисты. Вернут моряков на море.

То, что лейтенант мне все это объясняет, было приятно. Командир чувствует допущенную несправедливость и старается сгладить ситуацию. Нет, не зря он был кумиром для всех будущих морпехов. Оставался вопрос о моем звании. Но и его я задать не успел. Примчался фотограф, принес мои фотографии. Маленькие, типа паспортных. Ольшанский передал их пришедшему на КП Филину, тот взял какую-то книжечку, достал пузырек с клеем. Спросил фамилию, имя, отчество, дату рождения, адрес. Через пару минут мне вручили книжку краснофлотца.

Там значилось, что это дубликат. Номер приказа о зачислении краснофлотца Яковлева Сергея Юрьевича в 1-ю роту 2-го батальона 8-й бригады морской пехоты. Следом приказ о присвоении звания сержант. Но уже в 1-ю отдельную роту 8-й бригады морской пехоты. Но ведь звание сержанта может присвоить только комдив или в нашем случае комбриг? Ольшанский мое удивление заметил и сказал, что я могу не волноваться, все законно. Ладно, не буду волноваться.

Я посмотрел на Филина.

– Ефрейтор у вас на все руки мастер. Он и старшина, он и писарь.

Лейтенант пожал плечами:

– Другого старшины все равно нет.

– Сержанта Павленко из моего экипажа помните? Вот он – старшина роты. Только после того, как мы тонули, своих ему отыскивать было некогда. Надо бы им сообщить, а то пошлют семье извещение.

– Сообщим. Вы, товарищ сержант, назначаетесь командиром отделения к разведчикам. Их сержанта позавчера в рукопашном бою тесаком в живот ударили. Надеюсь, выживет. В их расположение Гурамишвили вас проводит. И учтите, разведданные нам нужны каждый день. Вопросы есть?

– Никак нет.

Ольшанский неожиданно опять перешел на «ты»:

– Слушай, сержант, откуда у тебя эти никак нет, так точно, здравия желаю? В царской армии ты точно служить не мог, так откуда?

И что тут скажешь? В принципе можно сказать почти правду. Читал я одно исследование. Оно, правда, послевоенное, но кто сейчас станет проверять?

– Я, товарищ лейтенант, читал одну статью. Там автор анализировал происхождение этих армейских выражений. И пришел к выводу, что это обусловлено спецификой службы. Мол, в бою одиночное «Да» или «Нет» может потеряться за шумом. А вот «Так точно» и «Никак нет» – уже вряд ли. А «Здравия желаю»… просто по мне – звучит лучше.

– Добро. И еще, сержант. Не вспомнил, откуда меня знаешь? А то у меня тоже такое чувство, что где-то я тебя видел.

– Никак нет, товарищ лейтенант, не вспомнил.

– Тогда все, можете идти.

Ага, кажется, я понял. Он скачет с «ты» на «вы» в зависимости от темы разговора. Если дело служебное, то на «вы», если на отвлеченные темы – «ты». Пока раздумывал, ординарец привел меня в… бункер. Стационарный немецкий бетонный бункер, построенный по всем правилам. Не понял? КП в воронке, на которую навалены бетонные и деревянные балки, сверху земля, сверху битый кирпич, для маскировки. То есть уязвим для любого случайно попавшего снаряда или бомбы. А тут вот такое?

Я повернулся к Гурамишвили:

– Старший лейтенант в этом бункере был?

– Да вроде нет. А что?

– Значит, так, Микаэл, у тебя десять минут, чтобы привести сюда командира. Время пошло.

Ординарец ротного убежал. Я повернулся к разведчикам. Четверо парней, все, что осталось от отделения, смотрели хмуро.

– У вас, товарищи краснофлотцы, те же десять минут, чтобы собрать вещи. Это – идеальный КП, а не землянка на пятерых. Так что раз вы разведка, то быстренько найдите место, где можно устроиться. Вопросы есть?

– Нет, – хмуро ответил за всех худощавый разведчик с тонким лицом спустя минуту. – Петро, поищи место поинтереснее, твои манатки мы соберем.

Слово «поинтереснее» он выделил голосом, явно на что-то намекая. Петро, плотный черноглазый парень с круглым конопатым лицом, обменялся с худощавым быстрыми взглядами. Что-то явно сообразил и вышел, откозыряв мне на ходу. Так-так-так, бунт на корабле. Нового командира, который с порога выгнал всех из хаты, ставят на место.

– Отлично, пока Петро ищет интересное место, а вы собираете манатки, прошу представиться.

Худощавый повернулся, махнул рукой, типа честь отдал, и начал говорить, продолжая по ходу дела собирать вещи:

– Краснофлотец Русаков Олег Михайлович. Доброволец. Бывший студент третьего курса.

– Специальность?

– Метеорология.

– Харьковский институт или Одесский техникум?

Русаков заметно удивился:

– Харьковский.

– Ну, тогда мы с вами земляки, я тоже харьковчанин. С Дубинским знакомы?

Жена и дочь Георгия Петровича Дубинского были нашими соседями. В смысле их дом находился за забором. Во дворе росли яблони, черешня, смородина, малина. Лазить «бомбить» нужды не было, они сами звали нас в гости. Сам профессор к тому времени умер, но говорили о нем в доме часто. Вот он с сороковых до шестидесятых работал в Харьковском гидрометеорологическом институте. А потом руководил кафедрой общей географии и картографии в университете.

– Знаком, он у нас физику атмосферы преподавал.

– Точно, я слышал. Мы в одном переулке жили.

Удачно, что он харьковчанин. Нам на психологии объясняли, что есть такой финт: на фронте земляк это больше чем просто сослуживец. Это вроде как часть дома. И, кстати, работает. Русаков уже начал смотреть по-другому, а за ним, глядишь, и остальные подтянутся.

– Могу помочь в сборах?