Георгий и Геннадий Живовы – Остров Немо (страница 7)

Лон стонал всю ночь. Он тяжело бредил, постоянно хотел пить. Девочка Айви и Энрике, которые остались при нем и уснули в обнимку рядом со своим кумиром, всякий раз пробуждались, подавали Лону напиться и не забыли дать ему лекарства, добытые Данитой по предписанию Альваро. Под утро пришел неловкий долговязый мальчик, четырнадцатилетка – Квинтус, и разбудил детей.

– Папка сказал, у Грэма горло перерезано вот так, дырка толщиной с палец.

– Ого! Это ему месть великого Седана, – с придыханием проговорил Энрике.

– Какая месть? Это же военные его побили! – Айви упрекнула друга в нелогичности.

– Все равно. Грэм был плохой! Это Седан! – заявил Энрике.

– Кто такой… Седан? – прошептал очнувшийся Лон.

– О-о-о! Вы проснулись! – обрадовалась Айви.

– Седан – это великий футболист.

– А! Зидан! – Лон попытался рассмеяться, но из рта вырвалось лишь хрипение, – А что стряслось с Грэмом?

Дети наперебой начали рассказывать о последнем дне, который Лон вынужденно выпустил из своей жизни. Спортсмен терпеливо выслушал новости, потратив на это все с трудом собранные силы, и, уже отключаясь, на выдохе спросил: «Где Данита?».

Паскаль и Альваро вываривали, выпаривали и собирали конденсат чернил моллюска, смешивали с реактивами и разделяли токсин на компоненты. По расчетам Альваро, они сумели получить с десяток доз, теперь предстояло проверить, насколько снадобье сгодится как обезболивающее средство.

– Ну что, нам нужны подопытные, – подытожил Паскаль.

– Кого ты имеешь в виду?

– Конечно, бродяг.

– Ну уж нет, я едва спас от верной смерти нескольких, как мне теперь их травить? – отказался Альваро.

– А что ты предлагаешь?

– Предлагаю поставить эксперимент на мне, как же иначе?

– Это излишнее благородство. Если мы потеряем тебя…

– Не потеряем. Начнем с половины дозы и посмотрим, как это сработает.

Альваро приблизился к столу, на котором были разложены инструменты и готовые пробирки с разными вариациями токсина.

– Прямо сейчас? – удивился Паскаль.

– А чего нам ждать? Я приму, а ты каждые десять минут записывай пульс, тыкай меня иглой в руку, лучше в здоровую, на сантиметр, сильно, не бойся. И записывай – как я реагирую – дергаюсь, вскрикиваю или нет.

Альваро поднес пробирку к губам и выпил.

– Ну как? – с ожиданием спросил Паскаль.

– Пока ничего не чувствую, – как только Альваро произнес это, он ощутил легкую дрожь, прошедшую, словно ветерок по полю, через все его тело.

Альваро встал, вышел из контейнера и увидел невероятной красоты рассвет. Лучи солнца как будто просачивались сквозь мощные тучи не только напрямую, но огибали их; свет бил сразу с многих сторон, заливал берег острова, хотя небо было затянуто. Альваро прошел с полсотни метров и внезапно почувствовал, что идет уже не по пластиковой поверхности, а по песку. Он опустил голову, осмотрел свои ноги, пошевелил пальцами, провел по песку всей ступней и ощутил тепло. Обернувшись, Альваро не обнаружил контейнеров, а увидел только ровный ряд пальм, растущих вдоль длинного, необозримого пляжа, на котором и находится доктор. Ему захотелось бежать – и он опрометью бросился вдоль линии воды. Чистая радость бега, свежий воздух и бесконечное пространство, бесконечная жизнь впереди, кровь – наполовину из эндорфина, наполовину из кислорода, и мужчина средних лет на бегу превратился в мальчишку. Впереди, в мареве тяжелого горячего воздуха, показались две фигуры, поначалу едва различимых. Альваро припустил еще быстрее, к своему удивлению, обнаружив в себе силы ускориться. Ему сделалось страшно интересно – что же это за фигуры. Альваро все бежал и бежал, но фигуры почему-то не становились ближе, и тем занятнее представлялся вопрос – кто же они и почему оказались в этом райском уголке вместе с ним? Доктор остановился, хотя в отдыхе не нуждался – можно было бежать вечность, так свежи и легки были ноги, так свободно дышалось. Он понял, что рука совсем не болит и даже не должна болеть, и если и болело что-то когда-то, то все это теперь ушло, и ушло совсем и навсегда. Альваро расхохотался самым жизнерадостным смехом и хохотал долго и упоенно. Но что же фигуры? Они приближались сами, и Альваро решил дождаться их, поняв, что все работает именно так – покуда стоишь на месте, все, что тебе хочется, придет само. Он нашел погнувшуюся от ветра пальму, нависшую над ручьем, и сел, болтая ногами. В ручье отражалось его веселое лицо с неглубокими красивыми морщинами у глаз – он любил эти морщины, и супруга тоже их любила. Альваро оторвался от отражения и взглянул на пляж. Две фигуры уже стали различимы… юноша и девушка, Орландо и Ева, шагали к нему, приветливо махая руками. Альваро не удержался и бросился навстречу, повалив обоих на песок.

– Папа! Знакомься, это мой муж, Орландо.

– Да знаю, знаю!

– Какие же мы идиоты, что не дождались тебя. Но я слишком люблю его, чтобы ждать.

– Плевать! Все хорошо!

– Папа, он научил меня кататься на серфинге! И тебя научит!

– Пойдем, пойдем! – закричал Альваро, схватил обоих за руки и потащил за собой, в свой бесконечный бег. Но обернувшись, не увидел их. В этот момент небо потемнело, сгустилось, солнце пропало совсем и горизонт начал осыпаться, как старая штукатурка, а за ней показалась текстура контейнера.

Альваро открыл глаза. Паскаль тревожно щупал его пульс.

– Долго?

– Четыре часа.

– Ого. А как реакция?

– Последние полчаса был отклик на боль – и сейчас ты проснулся, когда я ткнул иглой.

– Очень хороший результат. Думаю, можно полную дозу, как я рассчитывал. Я двигался?

– Лежал плашмя, свалился кулем на пол и лежал.

– Отлично. Вообще без двигательной активности?

– Вообще.

– Значит, все верно сделали.

– Что теперь?

– Дай-ка посмотреть график пульса.

Паскаль протянул листок. Альваро внимательно просмотрел все отметки.

– Больше 85 не поднимался? Да это сказка какая-то. Попробуем использовать в медицинских целях. Пойдешь со мной к врачам?

– Они все у нас отберут. Отберут лабораторию, заломят сумасшедшую цену и тебя же заставят платить! Это – крупнейшее открытие в истории острова, и его нельзя отдавать НИКОМУ, – возразил Паскаль.

– Пойдем к Судье?

– Я же сказал – никому.

– Так что же нам остается?

– Будем продавать сами и хранить все в секрете, сколько возможно.

– Я – не наркоторговец.

– А кто ты?

– Хирург!

– И что? Помогли тебе в клане? Дали тебе работу? Дали тебе помогать людям? И не дадут! Потому что им плевать, им нужна их жалкая власть и ничтожные подачки, которые они распределяют между собой.

Альваро отрезвлялся с каждой фразой Паскаля и готовился к нужному, хоть, как ему казалось прежде, аморальному выбору.

– Но кому же мы будем продавать? Всем? Как яблоки на базаре?

– А ты можешь себе представить, чтоб мы могли иначе?

Паскаль убедил Альваро не привлекать клан врачей и самостоятельно подготовить «препарат» (называть его наркотиком Альваро отказывался) к рынку. Для этого предстояло провести дополнительные тесты. Хирург настоял, что испытания вещества на одном человеке – на нем самом – это еще не показатель отсутствия побочных эффектов у других пациентов. Проверить препарат было решено на бродягах. На этот раз Альваро не стал протестовать, ведь безопасная дозировка уже рассчитана, токсин может вызвать индивидуальную реакцию, но точно не является ядом. И вновь – нужно было сделать все под наблюдением – с фиксацией пульса и реакции на боль каждого испытуемого.

Конечно, бедолаги доверяли доктору – все-таки некоторых из них он спас от верной смерти. Но потреблять неизвестную жижу никто не горел желанием. Паскалю пришлось раскошелиться и заплатить по паре чипсов каждому добровольцу. Всего им требовался десяток таких «помощников», и в течение двух часов удалось сангажировать это количество.

Кабинет Мариэллы был выкрашен глянцевой белой краской. Колоссальная разница – между синим металлическим, уже местами покрытым ржавчиной контейнером снаружи и светлым интерьером, точно модная гостиная в только отстроенном жилом комплексе где-нибудь на средиземноморском берегу. В передней на стенах висели картины, и Эмме показалось, что они даже подобраны одна к другой по стилю: вот минималистичный пейзаж светлого южного города – по ровной сетке кварталов да по торчащим шпилям собора Саграда Фамилия угадывается Барселона. Вот – портрет в полный рост: девушка в ярко-красном купальнике читает книжку, лежа на шезлонге. Рядом – натюрморт: корзина с фруктами и парой бутылок вина, и еще один пейзаж – вертикальный, водопад в роще каких-то широколиственных деревьев с кронами, сквозь которые не пробивается солнце, и под плотными сводами не растет и травинки. Эмму никто не встретил, и, осмотревшись, она прошла в следующую комнату, где стояли два дивана друг против друга и между ними журнальный столик с заброшенными гадальными картами; Эмме пришлось углубиться дальше, и она оказалась в подобии столовой – широкий стол занимал почти все пространство; его окружали разномастные, но тоже, будто выдержанные в одном духе, выкрашенные в приятный желтый цвет стулья. Эмма прошла еще дальше – и это уже был следующий контейнер, который представлял собой одно неделимое пространство вроде гостиной – вдоль стен стояли буфеты, книжный шкаф, стеллажи с какими-то побрякушками: статуэтками, камнями, рамочками и небольшими картинами, а сама комната была заполнена креслами, всего около десятка. Пять из них были заняты женщинами, а на большом белом развалилась, вытянув ноги на подставку, сама Мариэлла. Ей красила ногти молодая девица; прочие гостьи Мариэллы, в том числе чернокожая красавица, на которую обратила внимание Эмма, отмачивали ногти рук и ног в тазиках.