Георгий Гуревич – Купол на Кельме (страница 45)
И, подхватив подруг под руки, потащила их прочь.
Уже отойдя шагов на двадцать, девушки обернулись разом.
И та же Лукерья сказала серьезно:
– Жалко расставаться с вами! Привыкли, как к своим. Уж лучше бы зимовали у нас, честное слово!
5
Мы плыли по Кельме на север, а зима наступала на юг, навстречу нам. С каждым днем становилось все холоднее. Листья, опавшие с берез, бурым месивом плавали у берега. Лужи в болотах покрывались за ночь хрустящим ледком; белая изморозь украшала затейливые веточки мха.
Обычно Кельма замерзает в октябре, изредка в конце сентября. Мы переправились через волок шестого сентября и к двадцатому рассчитывали прибыть в Усть-Лосьву. Времени было в обрез.
По утрам, глядя на заиндевевшие берега, каждый из нас думал: «Успеем ли проскочить?»
Плыли мы быстро. Тяжело дались только первые пятнадцать километров от волока до Федькиной избы, где нам пришлось прорубаться сквозь густые заросли болотной травы. А дальше река сама несла нас. Мы двигались почти беспрерывно, задерживаясь только у шивер.
Перед каждой шиверой методичный Маринов обязательно причаливал к берегу, чтобы осмотреть препятствие и сверху и снизу.
– Как будто пустяковая шиверка, – говорил я. – Не стоит вылезать на берег. Авось пройдем и так.
– А если не пройдем авось? – сурово отвечал начальник. – Если утопим лодку? Как вы будете вылавливать коллекции и фото? Кто вам поможет здесь, за двести километров от жилья?
Действительно, в случае несчастья ждать помощи было неоткуда. На всей реке мы встретили два-три развалившихся летника. Люди заглядывали сюда редко – это видно было по дичи. Утки стаями подплывали к лодке, раза два мы видели издали сохатых, однажды встретили медведицу с медвежонком. Мохнатый малыш привстал на задние лапы, чтобы лучше рассмотреть нас, но осторожная мать шлепком поставила его на четвереньки. И, забавно переваливаясь, медвежье семейство заковыляло в лес.
Но больше всего восхищала нас геология. Словно нарочно, желая доставить нам удовольствие, река прорыла глубокое русло. И на каждом плесе перед нами вставали великолепные обнажения – любуйся, фотографируй, описывай!
Геологически здешняя местность была очень похожа на долину Лосьвы, но только гораздо масштабнее: напластования мощнее, опускания глубже, самые ступени шире. По аналогии с Лосьвой мы всё знали наперед и получали величайшее наслаждение, предсказывая, что мы увидим на следующем плесе завтра и послезавтра.
За Федькиной избой мы ожидали встретить девонские песчаники. И встретили девонские песчаники – серые и желтовато-серые утесы с золотистой искрой. Мы думали, что слои будут лежать полого. Они лежали почти горизонтально. Надо было проплыть несколько километров, чтобы какая-нибудь приметная прослойка – темно-серая или коричневатая – ушла под воду.
– Прогиб скоро кончится, – сказал Маринов.
И прогиб кончился. Коричневые пояски, потонувшие вчера, выше по течению, вышли из-под воды в строгой последовательности.
– Завтра мы увидим светлый пояс, потом рыжеватый… – говорили мы.
Так и получалось.
– А послезавтра, пожалуй, ступень кончится…
И ступень кончилась. Девон ушел под землю, на поверхности оказались сахаровидные известняки с цветными поясками – прослойками глины и песка.
На следующей ступени мы наблюдали ту же картину: пологий прогиб, прослойки, уходящие постепенно под воду, затем появляющиеся из воды в обратном порядке. И, когда из-под воды вынырнула темная каемка верхнедевонской глины, мы знали, что край самой последней ступени рядом – тот край, на который мы возлагали надежды.
С нетерпеливым волнением всматривались мы вдаль, досадуя на каждый мыс, загораживающий вид. Ежеминутно возникали догадки и опасения. Все сосредоточилось на последней ставке. Там могла быть награда за все труды или… очередной провал.
– Глина пошла вверх, – говорил я. – Здесь должны быть купола.
– Гриша, нам никто не должен.
– Но вы глядите, какие крутые слои! Явный купол!
– Даже слишком крутые!
– А что плохого?
– А вы представьте себе, что глина дошла до поверхности и там размыта. Кровля прорвана, и нефть не сохранилась.
Часов в пять вечера мы услышали отдаленный гул порога. Вскоре река начала суживаться. Впереди встала стена водяных брызг. Маринов направил лодку к берегу.
– Леонид Павлович! Давайте спустимся через порог, хотя бы бегло посмотрим…
– Нельзя, Гриша, рискованно. Уже солнце заходит. Все равно надо причаливать.
– Ох, и выдержка у вас! Ну, хоть лагерь разбивать не будем. Вот с того утеса, наверное, все видно.
Маринову и самому не терпелось. Мы вытащили лодку и, не разгружая ее, бегом бросились к утесу… Ломкий известняк хрустел под ногами. Негнущимися пальцами хватались мы за выступы, карабкаясь всё выше.
И вот мы на самом верху. В лицо дует ледяной ветер. За лесом садится солнце, холодные огни плавают в зеркальной воде. Сахарные глыбы известняка кажутся розовыми. И на бледно-розовом фоне отчетливо выделяется темная глина. Она поднимается вверх и, описав широкую дугу, сбегает вниз: от корней деревьев к воде.
Это был самый настоящий купол, классический купол, как в учебнике.
И он находился как раз у порога, который Маринов отметил крестиком, раздумывая над картой неделю назад на Топозере.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Мы провели возле купола три дня. Трех дней хватило с лихвой, чтобы составить карту-схему. Нефти мы не нашли. Впрочем, на куполах нефть обычно находят бурением. Но о бурении нам предстояло спорить в Москве.
Всего три дня! Помню, эта кажущаяся легкость обескуражила меня. Стоило три года вынашивать теорию, три месяца плавать по ненужной Лосьве ради трех дней полезной работы. Какой-нибудь счастливчик, случайно проезжающий по Кельме, шутя открыл бы наш купол.
Напряжение спало, мы оба почувствовали усталость. У Маринова разболелась поврежденная нога, у меня рука. Натянутая до отказа пружина раскручивалась вхолостую. Все сложное позади, как-нибудь доплывем, доплетемся до дому.
В таком кисловатом настроении утром шестнадцатого сентября мы переправились через порог и одновременно перешли с первой ступени кряжа на равнину. Известняки погрузились под землю, вместе с ними исчезли живописные крутые утесы. Берега стали низкими, болотистыми. Но мы не искали обнажений. Сейчас надо было думать об одном: как обогнать зиму, прибыть в Усть-Лосьву раньше деда-мороза.
А зима приближалась. С берез слетели последние листья, в тихих заводях возле берега нарастал прозрачный ледок. Пожелтели лопухи, которыми так любят лакомиться лоси.
– Ты замечаешь, Гриша, что исчезли все утки? Как бы мы не остались без обеда.
– Но ведь утки были у порога. Я вам показывал. Отчего вы не стреляли тогда?
– Были. Две штуки. А у нас только шесть патронов.
– Только шесть?
Маринов пояснил: на Топозере, стараясь вознаградить старика, он нерасчетливо расстрелял почти все патроны. Есть еще штук двадцать сомнительных – давших осечку, подмоченных и высушенных, патронов с мелкой дробью. А полноценных – шесть. Три завтрака, три ужина. И неделя пути до Усть-Лосьвы.
– Завтра с утра займемся рыбной ловлей, – сказал я бодрым голосом.
Но Маринов беспокоился не только о питании:
– Это скверная примета, Гриша. Обычно утки улетают, когда уже лежит снег. Завтра-послезавтра ударят морозы.
Я стал внимательно присматриваться, но час уходил за часом, а уток мы всё не видели. Река стала пустынной. Холод вымел ее, словно метлой. В пасмурно-серую воду уныло гляделись оголенные березки и желтые, уже тронутые морозцем лопухи. Высохшие кусты торчали над рекой, как ветвистые рога.
– Глядите, Леонид Павлович, какой странный куст!
– Ложись! – ответил Маринов свистящим шепотом.
Еще не понимая, в чем дело, я припал к носу лодки.
Сзади послышалось негромкое щелканье: Маринов переломил ствол, меняя патрон. И тут мнимый куст приподнялся над лопухами, и я увидел изящную голову изюбря с широко расставленными настороженными ушами. Рога оленя я и принял за сухие ветви. Зверь потянул ноздрями воздух, он готов был взвиться ежесекундно. Поздно было заряжать второй ствол. Маринов выстрелил, олень прыгнул (это произошло одновременно) и тяжело грохнулся в воду.
Какая удача! В олене не меньше пятидесяти килограммов. Теперь мы обеспечены до самой Усть-Лосьвы. Маринов объявил дневку. Мы радостно суетились: собирали дрова, раскладывали костер, разгружали лодку, все снова и снова вспоминая подробности охоты.
– А я думал, это куст, Леонид Павлович! Торчат из воды сухие ветки. Как будто река поднялась и затопила ивняк. Как же вы распознали сразу?
– Я уже ученый, Гриша. Однажды на Вилюе был у меня такой же случай. Я тоже заахал: «Куст, куст!» А куст вскинулся и убежал. Потом меня проводник три месяца стыдил.
– Глядите, пуля-то прямо в лоб! Здорово вы его… с первого выстрела!
– Выхода не было. Должен был попасть. Второй ствол-то я не зарядил.
У Маринова с утра болела нога. Разделкой туши пришлось заняться мне, по его указаниям, конечно. В первый раз в жизни пришлось мне свежевать оленя. Я подвесил его за задние ноги к двум елкам таким же образом, как вешают мясные туши в магазинах. Затем нужно было сделать надрез от ляжек к животу и снять шкуру с кожей вместе. Оказалось, что это совсем нетрудно. Чуть подрезаешь, берешься за край, нажимаешь локтем – и кожа отстает.