Георгий Гулиа – Три повести (страница 96)
И толпы беспорядочно неслись вперед.
Но дело оказалось более сложным, чем это представлялось поначалу. После первых же выстрелов, по условному сигналу, выползли из нор чужеземные тайные агенты. Они старались вызвать в городе панику.
Однако и этот коварный замысел был разгадан народом. В разных концах города завязались стычки с заговорщиками.
На одном из перекрестков злоумышленники открыли стрельбу по горожанам. Каждый выстрел резкой болью отдавался в сердце Даура. Может быть, это стреляли те самые кремневки, которые были похищены из крепости?
Жертв становилось все больше. Обильно окрасились улицы кровью сухумцев. Но каково было всеобщее удивление, когда выяснилось, что вчерашние мирные турки, торговавшие кишмишом и прочими яствами, были вооружены с ног до головы…
Сухумцы с трудом верили своим глазам.
— Они так честно торговали, — проговорил кто-то в толпе.
— И охотно отпускали в долг, — подтвердили другие.
Внимание Бирмана и его двух друзей, не желавших отставать от горожан, привлекла свалка, происходившая на перекрестке. Бирам держал в руке шашку, Согум — огромный кинжал, а Темур волочил ржавый багор.
Старый рыбак тотчас же узнал одного из стрелявших.
— Это Осман-оглы, — сказал он, указывая на толстого турка, — торговец фруктами… А другой? Другого не знаю.
— Тоже торговец, — послышалось из толпы. — По роже видно!
Согум брезгливо взглянул на толстяка, дрожавшего, как осиновый лист, и сказал, обращаясь к возбужденным горожанам:
— За наших крестьян! — и, отпустив каждому «торговцу» по увесистой затрещине, помчался дальше.
И сухумцы, взбешенные неслыханным вероломством заморских гостей, по достоинству расправились с ними: их растоптали, а трупы выкинули в сточную канаву.
Еще до рассвета поднялись ближайшие деревни. В город неслись с боевым кличем всадники, готовые либо сокрушить все препятствия на своем пути, либо погибнуть…
Батал поплатился головой. Он уже не видел, как все ближе и ближе подступали к крепости его собратья, как рубились они с врагом. Народ справлял тризну по Баталу, кровную справделивую тризну…
На рыночной площади толпа избивала какого-то человека, требуя от него признания вины. Согум, пробегавший мимо, врезался в самую гущу. Он увидел зеленщика Гудима, трясшего за плечи бледного инженера.
— Я знаю его, — сказал Согум.
Бенсон обратился к Согуму:
— Мсье… Мсье… Я — ученый француз…
— Кто это?.. — спросил Гудим Согума.
— Сейчас все объясню.
Согум схватил Бенсона за горло с таким остервенением, что шпион мгновенно посинел.
— Змея — вот он кто такой! — сказал Согум к полному удовлетворению толпы. И, бросив бездыханное тело в грязь, проговорил: — Теперь вы поняли, кто он?
— И даже очень, — весело ответил Гудим. Он поплевал себе на руки, словно собирался колоть дрова, и задорно подтолкнул Согума в бок…
В то время, когда, казалось, победа была совсем близка, когда сухумцы полагали, что мятеж подавлен, к южной части города, известной под названием Тубун, продвигался десант янычаров. Войска были высажены под покровом ночи. Они наступали быстро, почти бегом, и все живое, что попадалось им на пути, гибло под ударами кривых сабель. Нападение было неожиданным. Сухумцы растерялись. По узким и пыльным улицам с воплями носились женщины, прижимая к груди малолетних детей. Они спрашивали: куда бежать? Но никто не мог ответить, где можно укрыться от опасности.
Стрельба возобновилась с новой силой, она доносилась с разных концов Сухума. Вдруг пронесся слух, что город обложен янычарами со всех сторон. Говорили, что высадились войска и в северной части города, недалеко от реки Гумисты. Оставался один-единственный путь — в горы! Но и там, в горах, горели костры, пугавшие жителей.
Янычары продвигались с быстротой грозовой тучи. Пылали дома, в которые они уже успели ворваться. «Конец!» — решили сухумцы.
Но в самое последнее мгновение, когда надежда оставляла даже самых воинственных горожан, под крепостными стенами раздалось русское «ура». И тогда стало ясно, чьи войска появились недалеко от реки Гумисты. То были части русской морской пехоты, высаженные с «Гавриила». Их штыки грозно поблескивали в предутреннем сумраке. Командовал ими офицер князь Милецкий…
Появление русских ошеломило янычаров, которые подались назад, к морю, чтобы занять там удобные позиции.
Морская пехота предприняла штыковую атаку. Янычары ожесточенно огрызались, с тревогой поглядывая на горизонт: они ждали обещанной им помощи…
Но где же Даур? — спросите вы.
Он преследовал тех, кто бежал сломя голову, кто бежал от гнева народного, сознавая, что их черное дело безвозвратно проиграно.
Аслан и Мамед мчались на конях. Они торопились достичь вершины, на которой дотлевали костры — сигналы заговорщиков. Здесь проходила дорога к Маршанам — единственный путь к спасению.
Во всякой погоне, когда преследуют злодеев, есть чудесная окрыленность. Она, эта окрыленность, рождается из сознания, что ты стоишь за правое дело и что победа уже близка. Глубоко понимая великий смысл этой погони, Даур не жалел ни себя, ни своего скакуна.
Гора, по которой мчались беглецы, представляла собой высокое плато, покрытое зарослями ельника и густой ежевики. Несколько троп и проселочных дорог вели к ближайшим деревням. Небольшая опрятная полянка подходила к самому краю горы. В воскресные дни здесь устраивались игры в мяч и медленно кружились неприхотливые праздничные хороводы. Вся бухта отсюда — как на ладони. Слева — Кодорский мыс, справа — Сухумский. У лукоморья — ровный прямоугольник крепости с дворцом посредине. Над Сухумом в этот ранний час держится тонкая пелена дымки, город кажется лежащим в глубокой долине…
Занимается рассвет. Белое пушистое облако, неподвижно застывшее на востоке, слегка заалело. Море, полосатое от утренних течений, простирается далеко-далеко, и город по сравнению с ним кажется маленьким потревоженным муравейником.
Наверху, на зеленой полянке, беглецов встретил Кучук со своей дочерью. Купец почуял недоброе, как только увидел Аслана.
— Плохо дело, — сказал он дочери.
Саида молчала, поджав губы. Это было ее первое настоящее испытание в жизни. Страх у нее смешивался с любопытством.
Княжич и не думал спешиваться. Он был бледен. Мамед сидел на коне мрачный, сгорбившийся.
— Аллах! Аллах! — пробормотал Кучук.
— Есть у вас лошади? — спросил Аслан.
— Есть.
— В таком случае спасайте свои шкуры!
Кучук кинулся к лошадям, скрытым в кустах ежевики.
— Куда же мы? — спросил он, чуть не плача.
— Через горы — к Маршанам.
— Аллах! Аллах! — заскулил купец.
— Живей, за нами гонятся! — сказал Аслан и хлестнул коня плетью.
…Даур рвался вперед. Сердце его билось так же гулко, как и сердце послушного ему скакуна.
Узкая дорога шла лесом, а дальше вилась над краем пропасти. Вдруг раздался выстрел, и Даур схватился за левое плечо. «Должно быть, навылет», — подумал он, хлестнув коня. Резвый скакун понесся вниз по тропе.
Тут Даур увидел то, что он жаждал увидеть: спины четырех всадников. И он выстрелил.
Под одним из беглецов конь оступился и упал, преградив дорогу другому коню. Даур и глазом моргнуть не успел, как двое всадников полетели с обрыва. Последнее, что заметил молодой стражник, — длинные черные косы, распростертые, как руки, над бездонной пропастью…
Один из всадников успел-таки скрыться за поворотом, а последнего из беглецов Даур настиг.
И вот они стоят друг против друга — Даур и Мамед, хозяин этой земли и черный гость ее. Мамед — помятый, дрожащий перед тоненьким дулом кремневки, Даур — окровавленный, в изодранной черкеске, но торжествующий.
— Так, — процедил сквозь зубы Даур, — отец и дочь отправились, значит, ко всем чертям?
— Как видишь, — ответил Мамед.
— А кто это удрал туда? — Даур кивнул в сторону гор.
— Аслан.
— Очень жалко, — сказал Даур. — Ну, а ты?
— А я в твоей власти, — проговорил Мамед, — но не забывай, я — твой гость.
— Это на вас похоже! — гневно произнес Даур. — Сначала вы жалите, как змеи, а потом взываете к нашему гостеприимству. Но знайте: не будет отныне гостеприимства для черных гостей!..
Дауру хочется спросить, зачем Мамед и его кровавые собратья пришли из-за моря, неся страдания и муки абхазскому народу? «Доколе, — хочет он бросить в лицо врагу, — доколе будете топтать вы нашу землю, доколе будете похищать наших детей, наших сестер и братьев, наше добро?..»