Георгий Гулиа – Три повести (страница 79)
— Видите? Босфор. Покуда этим проливом могут пользоваться англичане, на Черном море не будет мира… Они открыто подзадоривают султана на разные пакости, а султан все больше запутывается, и он безнадежно запутается в этих сетях.
— Я уверен в этом, дорогой князь.
— Вашими бы устами да мед пить! Будем уповать на провидение, а тем временем и самим не годится дремать и поддаваться угрозам султана. Мы не поддадимся! — воскликнул Георгий. — Прошу передать это господину де Ришелье…
В это время дверь отворилась и в зал вошел Келеш. Он посмотрел на собеседников молодым, лучистым взглядом, неожиданным в его возрасте.
— Очень рад, очень рад, — говорил на ходу Келеш. — С добрыми вестями к нам?
Мелецкий ответил:
— Я верю в доброе будущее, князь.
Старый князь протянул руку. Мелецкий и Келеш стояли теперь совсем близко друг к другу. Келеш, казалось, хотел прочитать в глазах русского капитана ответ на свой вопрос.
— Нас волнует одно, — сказал Келеш, — скоро ли наступит день, когда мы сможем назваться подданными Российской империи?
Мелецкий, следуя инструкциям, полученным свыше, должен был подбодрить князя и его народ. Он был уполномочен торжественно заявить князю, что в случае нужды помощь будет оказана немедленно.
Старый князь выслушал Мелецкого и склонил голову в знак признательности. А потом, положив ладонь на ладонь и потерев их одну о другую, сказал:
— Иначе турки изотрут нас, как зерно жерновами…
Мелецкий нахмурил брови.
— Этому никогда не бывать! — проговорил он жестко. — В этом могу принести клятву.
11. РЕШЕНИЕ
Известие о возвращении блудного сына князь, против ожидания, принял как будто спокойно. Однако он приказал подать воды, сказав, что с самого утра у него пересыхает в горле.
Келеш отпил несколько глотков, не спуская глаз со старого Бирама и его сына. Те держались почтительно, не смея присесть на указанные им скамьи.
— Позови Батала! — крикнул князь стражнику, стоявшему за дверью.
Турки считали Батала злым гением князя Келеша. Поговаривали, что именно Батал возбуждает в князе дух непокорности и открытого бунтарства. Утверждали, что Батал одним своим видом внушает горцам ненависть к султану. Говорили, что это он, Батал, добивается княжеских решений, направленных против султана, что он всячески разжигает ненависть против султана.
Это было несомненной правдой. Немало пришлось потрудиться Баталу, чтобы возбудить князя против султана и убедить его в необходимости сближения с Россией. Келеш, в свою очередь, нуждался в советах Батала и любил его за преданность.
Батал вошел осторожно, словно за дверью подстерегала его опасность. Лицо прикрыто шерстяным башлыком, видны только глаза, сверкавшие лихорадочным блеском. Лишенные бровей и ресниц, они пугали своей неподвижностью.
В одной из стычек с янычарами, лет восемь тому назад, Батал попал в плен; его подобрали на поле брани полумертвым. Как только он пришел в себя, его стали пытать. Но что мог он сказать врагам? Что ненавидит их? Что готов всадить в них пулю? Нет, ничего приятного не мог сказать врагам храбрый Батал… И вот — два взмаха ножа, кривого турецкого ножа — и упали на землю Баталовы уши. «Свиные уши!» — крикнул янычар и бросил их в огонь. Дошел черед и до ноздрей. Их разрывали крючками. А Батал, стиснув зубы от боли, не произносил ни слова. Тогда были пущены в ход щипцы: они оставили неизгладимый след на щеках, вырвав куски мяса. Обессилевшего Батала бросили в речку, но он остался жить назло своим врагам. Только тогда, в сорок с лишним лет, Батал, наконец, по-настоящему понял, что такое султанское войско. Только в сорок с лишним лет он научился ненавидеть врага всем сердцем, всей душой. Долгие сорок лет, сорок потерянных лет!..
Говорят, виденное очами головы стоит. Иными словами: велика цена той голове, которая надеется только на глаза свои, особенно ценно то, что увидел собственными глазами. Но Человеку дан разум, и он должен видеть то, что скрыто даже для глаз. Батал не раз бил себя по глупой, как он говорил, голове и клялся наверстать упущенное.
Однажды к князю явился урод.
«Что тебе надо?» — спросил Келеш.
Батал сказал: «Я хочу поговорить с тобой, великий князь, о твоих врагах: князьях Диапш-ипа и Маршанах».
После долгой беседы Келеш оценил недюжинный ум урода и железную волю, которые было легко угадать в его словах, И вскоре Батал сделался правой рукой князя Келеша.
— Батал, — сказал Келеш, — открой-ка свое лицо.
Батал покорно исполнил приказ. Бирам отвел от него взгляд. Даур привык к этим изуродованным чертам и, как всегда, в душе обругал янычаров. Князь внимательно смотрел на Батала, точно видел его впервые.
— Батал, — проговорил Келеш, — Аслан прощения просит.
Батал окинул Бирама и его сына недоброжелательным взглядом. Он, казалось, заподозрил их в измене.
— Это они ходатаи? — спросил Батал.
— Нет, они выполнили его смиренную просьбу.
Батал решительно направился к Бираму. Он близко подошел к нему, и рыбак отчетливо слышал, как воздух вырывается из рваных ноздрей Батала. Старик сделал попытку отвести в сторону свои глаза.
— Смотри же на меня, — угрожающе сказал Батал.
Рыбак увидел круглые, как у курицы, глаза. В них не было ничего страшного — только горе светилось где-то глубоко на их дне. Ему показалось, что слезы навертываются на изуродованные веки… У Бирама защемило сердце.
— Батал! — Князь пальцем поманил к себе придворного и, ковыряя ножичком в деревянной пепельнице, продолжал: — Аслан прибыл из Турции…
— Как?! Он уже здесь?
— Да здесь.
— В этом доме?
— Нет.
— Его надо изловить и, по обычаю султанов, снять с него голову! — воскликнул Батал.
— Ты думаешь?
— Да!
Князь начал что-то говорить ему вполголоса. Бирам и Даур отошли в угол, чтобы не мешать им. Поначалу князь не торопился и, видимо, говорил обстоятельно, обдумывая слова. В такт своей речи он постукивал ножичком по пепельнице. Но постепенно он стал горячиться. Расстегнув архалук, князь откинулся на спинку кресла. Потом потянулся левой рукой к гусиному перу.
Батал слушал князя очень сдержанно. Но Даур понимал, что уроду не очень-то нравились княжеские слова. Придворный бросал на своего властелина косые холодные взгляды, точно говоря: «Не туда ты гнешь, князь, не туда».
Даур много думал над тем, какие последствия может иметь приезд присмиревшего княжича. Он пришел к выводу, что мир с Асланом, хотя бы и показной, пришелся бы очень кстати. Однако что посоветует Батал? Даур начал побаиваться, что Батал помешает примирению. В таком случае выступит Даур и непременно скажет свое слово… Нет, Даур не станет молчать!
И вот снова заговорил князь. Сюда, до угла большого зала, где стояли рыбак и его сын, долетели лишь отдельные обрывки фраз. Батал слушал внимательно. Потом он вдруг выпрямился, затянул потуже пояс.
Князь заговорил отрывисто, часто и глубоко вздыхая, потом насупился. Наконец, Келеш показал Баталу гусиное перо, покрутил им в воздухе и вдруг срезал кончик ловким ударом ножичка.
Батал пришел в восторг. Он оскалил в улыбке желтые зубы, быстрым движением нагнулся к княжеской руке и поцеловал ее. А князь, должно быть, довольный своим решением, так хватил кулаком по дубовому столу, что в окнах дрогнули стекла.
— Очень хорошо, — процедил сквозь зубы Батал и щелкнул рукоятью кинжала, злорадно улыбаясь.
Князь подозвал Бирама и Даура. Он сказал им:
— Идите и передайте моему сыну: пусть немедленно возвращается в родной дом. Он будет прощен, ибо заслужил это своим раскаяньем. Я устраиваю пир в честь моего сына. Я приглашу всех знатных людей… Батал, — обратился князь к уроду, — ты позаботишься о том, чтобы князь Саатбей Диапш-ипа прибыл ко мне. Я желаю, чтобы присутствовали и князья Маршаны. А ты, Бирам, отнесешь Аслану золоченую шашку. Это мой первый подарок… Пусть он оденется так, как подобает княжичу. А все, что есть на нем турецкого, предай огню. Слышишь?
12. ГОСПОДИН ИНЖЕНЕР
Когда вникаешь в дела и события прошлых времен, о которых идет здесь рассказ, удивляешься обилию миссионеров, ориенталистов, инженеров, этнографов, лингвистов и прочего подобного люда, упорно следовавшего по путям древних аргонавтов. Внимание Западной Европы к Черноморскому побережью Кавказа и народам Кавказа на первый взгляд кажется даже удивительным. Но если учесть, что материалы так называемых научных экспедиций отсылались прямехонько в военные ведомства соответствующих стран, то невольно задаешься вопросом: куда же смотрели гостеприимные хозяева? Сейчас нам предстоит встреча с одним из таких ученых-изыскателей, которого, по его словам, пленили черноморские пейзажи и который поэтому решил увезти с собой на память подробнейшую карту побережья…
В летний полдень деловая жизнь в Сухуме обычно замирала. Город в такие часы как бы погружался в сон. Становилось тихо даже на базаре. Лавочники или сладко дремали, или прихлебывали вино из глиняных кувшинов. Только мухи, беспокойные южные мухи роились над каждой свалкой и липли к убогим витринам.
День выдался небывало знойный, — зной после ночного дождя. А это значит, что приходится дышать не столько воздухом, сколько паром, что пот струится в три ручья и лень шевельнуть даже мизинцем. И вот в такое-то время в лавке Кучука-эффенди, словно затем, чтобы помучить хозяина, торчат трое посетителей. Они перебрали почти все ткани: осмотрели шерсть, ощупали шелк, подивились нежной кисее, восхитились дорогой парчой. Они заплевали весь пол в магазине, а покупок не сделали ни на грош. Может быть, они просто-напросто решили укрыться от жары? Похоже на это, очень похоже!