Георгий Гулиа – Три повести (страница 66)
Молчание. Только дождь. Только гром. Сплошная вода вокруг…
— Светлана…
— Да.
— Скажи мне что-нибудь.
— Я люблю слушать.
— У тебя голос такой…
— Какой?
— Как бы тебе сказать? Волнующий.
Она тихонько засмеялась. Таким недоверчивым смешком — дескать, почему неправду говорите?
— У меня голос скрипучий.
— Совсем не скрипучий. Низкий такой. Низкий женский голос — что может быть лучше?
— Вы это говорите, чтобы не обидеть меня.
Я решительно поцеловал ее в губы, жаркие, как уголья.
— Ну и горячая ты!
Она поправила:
— Нет, холодная, точно улита.
— Неправда… Слушай, Света, ну поцелуй же меня! Ты обещала меня поцеловать.
— Не сейчас.
— А когда же, Света?
— Когда полюблю вас.
— Значит, не скоро?
— Не знаю.
— Теперь вижу, что я тебе безразличен.
Светлана сказала очень серьезно:
— Неправда… Но не заставляйте целовать. Целуйте вы.
— Не люблю целовать иконы. Давно их целовал и не намерен возвращаться к ним.
— А женщин целовали?
— Целовал.
Она умолкла.
— У тебя, Света, больше нет вопросов?
— Нет.
— Тебе скучно со мной?
— Напротив, хорошо.
Вдруг ахнул гром, да такой неимоверной силы, что казалось, разнесет в щепы мою хижину, а нас самих превратит в пепел.
— Света…
— Слушаю.
— Света, а почему ты ничего не расскажешь о себе?
— Что, например?
— Что-нибудь.
— Как одного мальчишку возненавидела?
— Хотя бы…
А впрочем, сказала она, может, это и не интересно?.. За ней ухаживал один. Такой разбитной парнишка лет двадцати. Это там, в Туапсе. Они вместе учились в школе. Сидели на одной парте. Однажды пришел к ним на огород, где она полола капустные грядки. И стал приставать… И тогда она исцарапала ему все лицо. Как кошка… А он сбежал. И стал противен, как змея…
Она сказала:
— Лев Николаевич…
— Да?
— Теперь вы презирать меня будете?
— За что?
— За то, что пришла… Сижу тут с вами… Ночью… Совсем без стыда…
— Что ты, Света! И тебе не совестно задавать мне такой вопрос?
— Нет. Потому что и сама не знаю, что делаю…
— Милая, милая Света!
Мы сидели еще долго, вот так просто, глядя друг на друга. А потом вдруг она спохватилась, точно ее позвали, и выскочила из моего бунгало.
И Шарик взвизгнул, будто на хвост ему наступили. А потом стал лаять. В первую секунду я подумал, что мы разоблачены, что кто-то подкарауливал. Но нет, все оказалось в полном порядке…
Дождь унялся. В воздухе пахло озоном. Далекие зарницы напоминали о недавней грозе.
Меня позвали. Голос шел от калитки. Я решил, что это Валя Глущенко. И не ошибся: он стоял за забором.
— Лев Николаевич, — сказал Валя прерывающимся голосом, — несчастье.
Я живо натянул на себя брюки, безрукавку.
— Что случилось? — спрашиваю, а сам гляжу в сторону дома — все ли там в порядке. Там все тихо, все спокойно.
Шарик полаял, полаял и угомонился. Побежал к себе под лесенку и заскулил.
Луна была большой и ясной, точно ее только что умыли. Она освещала Валю как прожектором. Могу сказать одно: лицо у Глущенко было перекошено, словно от страшной боли. Какое-то горе, вернее, страх исказил его. Валя тяжело сопел и не мог выговорить ни слова. Я взял его за руку и попросил объяснить толком, в чем же дело.
— Лида, Лида… — с трудом выговорил он. — Лида… Лида…
— Что Лида? Где она?
— Там. — Валя кивнул в сторону моря.
Я заскочил в хижину и вынес стакан воды. Он отхлебнул глоток и чуть не поперхнулся: бедняжка был на грани шока.
— Утонула Лида, — смог он сообщить наконец.