Георгий Гулиа – Три повести (страница 51)
— О чем?
— Да, о чем?
Леварса объяснил:
— Вы сделали дырку в бумаге, на которой пишете, и через эту дырку смотрите вокруг. А у меня — глаза. Я все вижу вот так. — Он вытянул правую руку ладонью кверху. — Вот так! Вижу и говорю: жизнь — такая, и люди — такие, и начальство у нас в Скурче — такое!
А потом он сам потянул меня к скамейке, усадил рядом с собою. Кипя злостью, рассказал кое-что о председателе колхоза. Этот председатель — лучший в глазах здешнего начальства. Этот председатель — всегда на виду у начальства. Этот председатель — живодер настоящий, а каждую неделю улыбается в местной газете. Его все время печатают. Этот председатель обманывает начальство. Он представляет неверные сводки. Он обводил вокруг пальца руководство района. Ему почет и прочее. Ему вера и прочее. Ему доверие и прочее. А кто ударил в прошлом году бригадира Ромео Шларбу? Он. Кто ухаживал за женой заключенного крестьянина Гиргуала? Он! Кто пьет, кутит без конца? Он! Кто ворует общее добро? Он!
— Что вам надо? — строго спросил меня Леварса. — Документы? Вон они там, в колхозном правлении. Вам свидетелей надо? Они там, в селе. Садитесь, опишите все это и снимите с работы нашего председателя. Хорошо? Дайте руку! Вот моя рука! Магарыч будет большой. Хорошо?
Я сказал, что знаю одного хорошего парня — я имел в виду Виктора Габлиа, — который может помочь через газету. Я непременно переговорю с Габлиа при первой же встрече…
Но могу сделать и так: поехать в Сухуми и поговорить в обкоме или Совете Министров. Эта мысль ему понравилась. Леварса похлопал меня по плечу. Дружески. Я бы сказал — отечески. И пробормотал что-то насчет того, что силу и здоровье, дескать, надо беречь и нечего растрачивать их на какую-то Скурчу. Он угостил собственным табаком и тут же оставил меня наедине с моими мыслями. Он шел высокий и ровный, как бы из бетона отлитый. У него были сильные ноги и шея…
«Неужели он прав? — подумал я. — Прав на все сто процентов?.. Может, и в самом деле поехать в Сухуми?»
В современных романах журналист вроде меня не стал бы размышлять, а ринулся бы в бой, круша всяческую нечисть, являя собой пример «беззаветного служения правде». О таком герое в рецензиях обычно пишут: «Читатель хочет походить на него».
Не знаю, что скажет читатель, но я уверен, что Скурчей надо заняться. Как следует заняться.
В общем, я решаю, что называется, покумекать. Кумеканье вроде бы никогда не мешает… И я тут же ловлю себя на мысли: а может, это всего-навсего удобная формула, это самое кумеканье? Для трусов и лентяев.
М-да…
Вечером лежали на песке — Лида, Валентин и я. После дневного зноя наступила прохлада, обычная в прибрежной полосе. Дул легкий бриз. Но, несмотря на это, не хотелось шевелить ни единым мускулом — уж слишком разморила жара. Хорошо лежалось вот так: без движения. Носы задраны кверху. А Валентин, кажется, дремлет. В самую жарищу он смазывал машину, а теперь сопит, как поросенок в лужице.
— Правда, хорошо? — говорит Лидочка.
— Да, хорошо, — отвечаю я.
А Валентин молчит. Знай сопит себе.
— А мои ноги в воде, — говорит Лидочка.
Верно ведь: она улеглась так, что пятки оказались в воде. Море совершенно неподвижно, разве что плеснет иногда волночкой и невзначай облизнет Лидочкины тугие икры. Дай-ка, думаю, и я пристроюсь так же. И слегка сползаю вниз. Очень это приятно — лежать на теплом песке, а ногами касаться воды!
А Валентин словно убитый — не шевелится.
— Валя, — говорю, — вы не последуете нашему примеру?
— Нет, — отвечает он.
Меня разбирает такая приятная истома, какой не испытывал с юношеских лет. Я вглядываюсь в небо, и мне кажется, что мириады звезд светят сверху. Звезды, звезды, звезды… Целый космический хоровод в глазах.
— Лидочка, — говорю я мечтательно, — слава богу, что существует такой чудесный осколок вселенной, как наша Земля. Правда, хорошо?
— Еще бы!
Лидочка вскидывает вверх правую ногу и удерживает ее под прямым углом. У нее, что называется, точеная нога. Почти классическая. Загорелая и оттого — земная, волнующая. А классика в ваянии не всегда трогает. Я любуюсь ее ножкой. Откровенно любуюсь. И, вздохнув, говорю:
— Нет, серьезно: прелестный осколок вселенной…
— Лев Николаевич, вы даже не подозреваете, как вы правы. — Лидочка медленно опускает ногу. — Наша земля во всех отношениях — чудо мироздания. Даже с точки зрения распределения химических элементов. И температурного режима. Весьма оптимального для зарождения жизни и ее развития.
— Чепуха! — вдруг подает голос Валя.
— Что — чепуха?
Лидочка настораживается:
— Что чепуха, спрашиваю?
— Все, — равнодушно отвечает Валя. У него глаза полузакрыты. Руки — под головой. — Все чепуха. И земля и мы. Все!
— Он шутит, Лидочка.
— Вовсе нет! Вы прекраснодушны, как первобытные люди. Вы радуетесь всему: и небу над головой, и земле, что под ногами, этому песку, и этой воде. Но вы живете в двадцатом веке. Неужели не понимаете, как вы одиноки?!
И он умолкает. Точно и не он говорил: губы, лицо, все мускулы — каменные.
— Еретик, — бросает Лидочка. — Не слушайте его. Это на него нападает. Иногда.
— А вы — чудаки! — Это опять подает голос Валя.
Лидочка приподнимается на руках. Смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами — дескать, не солидарен с Валей.
— Его укусила муха цеце, — говорит Лидочка.
— Ничего подобного, — возражает Валя. — Вы совершенно лишены всякой философичности. А наверное, лет пятнадцать изучали философию.
— Вот именно — изучали! — со значением произносит его жена.
— Надо не только изучать, но, изучая, вырабатывать в себе особый взгляд на жизнь, особую точку зрения. Из ваших слов я понял, что вы оба по своей природе — обыватели. Простые смертные.
Я сказал, что горжусь тем, что простой смертный. Что в этом плохого?
— Ну и будьте им! — зло бросает Валя.
Молчание. Молчание. Все трое молчим.
А затем шепотом я спросил Лиду: «Что с Валей?» Она дала понять, что у них вышла какая-то ссора и Валя не в духе.
«Черт возьми этих супругов, — подумал я, — на кой они ляд живут вместе, ежели все время цапаются и дуются друг на друга? Хорошо жить вдвоем, когда полное понимание и согласие… Только так!» И я вознес хвалу аллаху, который оставил меня до поры до времени холостяком…
Я сказал вслух:
— Философия моя такова: жизнь прекрасна, наша планета уникальна, и нам надо беречь и жизнь и планету.
— Так рассуждают мещане атомного века, — огрызнулся Валя. — Какая разница между мещанином, влюбленным в свой крохотный домик, и вами, не чающими души в своей крохотной планете? Вы вместе с вашей Землей — песчинка среди миллиарда галактик. И вы одиноки так, что даже и не подозреваете. А когда получше разберетесь в своем одиночестве — подохнете от тоски.
С утверждением, что наша планета — песчинка во вселенной, спорить не приходилось. До ближайших звезд, на которых можно — подчеркиваю, можно — предположить присутствие жизни в той или иной органической форме, от четырех до девяти световых лет. Достичь их даже на фотонной ракете — сущая химера. Далеко, далеко вокруг — холод, пустота. Сплошное жужжание водорода на волне в двадцать один сантиметр. Это, конечно, одиночество. Полное. С этим нельзя не согласиться. Но что же из этого следует? — спросил я Валю.
— Постарайтесь унять свои страсти, — посоветовал он. — Вот что!
— Как это понимать?
— Исключительно философски. Не прыгай, человече, выше своей головы. Пойми трагичность своего положения!
— Трагичность?
— Если угодно: трагикомичность. Да-с, царь природы, так обстоит дело! Вы можете любоваться сколько влезет закатами и восходами, можете делать вид, что вы довольны всем, — это ваше право, уважаемые мещане двадцатого века.
Мы с Лидочкой напустились на него. Изобличили в нем пессимиста, заклеймили его как мрачного философа. Он слушал нас безучастно, упершись носом в небо.
— Что же нам делать? — спросил я. — С горя рвать на себе волосы?
— Зачем?
— Вот я и спрашиваю: зачем? Зачем, отталкиваясь от факта мироздания, от фактического положения нашей планеты среди галактик, рядиться в трагиков?
— Затем, чтобы ощутить свое ничтожество.
— Ну, знаете…
Я присел. По-турецки поджал под себя ноги. Спросил Лидочку: не похож ли наш спор на спор двух схоластов? Она сказала, что похож, ибо безрезультатен…
— Я вам скажу так, — продолжал Валя несколько горячее, я бы сказал, человечнее. — Учитывая наше одиночество, надо обратить внимание на какие-то иные проблемы. Как это делает человек на пустынном острове, с которого ему никогда уже не выбраться: смириться и заняться усовершенствованием духовных качеств и благоустройством жизни, начисто выскребая из души жестокость и властолюбие.