Георгий Гулиа – Три повести (страница 46)
— Мои собственные.
— Нет, вы, Света, отвечайте на вопрос. Какие мысли?
— Хорошие.
— Боже мой, это же не ответ!
— Как вам будет угодно.
Она сидит рядом со мной на скамейке и лузгает семечки. Глядит на меня исподлобья или вовсе не смотрит на меня, а куда-то в сторону.
— Сколько вам лет, Света?
— Все мои.
— Нет, я серьезно.
— Девятнадцать. Двадцатый.
— Ваша фамилия?
— Чугунова.
— А где вы работаете?
— Счетоводом в Новороссийском порту.
— Учитесь?
— Учусь.
— Где же?
— В Ростовском университете. Заочно…
— Да, — сказал я, — вы слишком большая, чтобы вас отчитывать.
— За что же отчитывать?
— За то, что скрытны.
— Я?
Она пронзила меня насмешливым взглядом. У нее на губах, казалось, алеет какая-то особенно яркая помада. Об этой яркости позаботилась, верно, сама молодость…
— Чем, например, я скрытна? — спросила она, помолчав.
— Из вас приходится вытягивать каждое слово.
— Это чтобы не обижать вас.
Я слегка опешил:
— Обижать? Меня?
— Вы же, наверное, влюблены в эту длинноногую…
— Лидочку?
— Может, и Лидочку. Я с ней не знакомилась…
— А вам она не нравится?
— Нет! — твердо ответила Света.
В это время подошла Анастасия Григорьевна. Мы умолкли. А вскоре Света ушла домой под каким-то предлогом.
— Как девка-то? — с гордостью спросила старуха.
— Хороша!
— То-то же! А образованна как!.. Но главное — скромна. Ай как скромна. Не сегодняшнего дня девушка. Ее родители в ежовых рукавицах держат — во как! — И она сжала сморщенные руки в кулаки.
— Зачем же в ежовых?
— Как зачем?! — возмутилась старуха. — Чтобы честь берегла! Чтобы женскую совесть имела!
Я чувствовал небольшое недомогание: голова побаливала, в горле першило. Это оттого, вероятно, что плохо ночь проспал. И я лениво обронил:
— Какую честь? Какую совесть?
Она широко раскрыла глаза. От изумления у нее чуть не вывалилась верхняя стальная челюсть:
— Лев Николаич, побойтесь бога! Может, чести и копейка цена на старые деньги у этой, которая к вам прибегала, а девушке честь подобает беречь!
— А это не скучно, Анастасия Григорьевна?
Она вперила в меня острые, как шила, глаза. Не знаю, что на нее подействовало: то ли тон мой, то ли выпирающий из этих слов цинизм? Она скрестила руки на груди и тихо произнесла:
— Пожалуй, правда ваша, Лев Николаич. Вот так проскучают всю жизнь и вспомнить будет нечего. А жизнь — она одна. И правильно вы делаете, что не теряетесь с ними.
С кем это «с ними» — до меня, как говорят, не дошло. Кажется, я хожу здесь в ловеласах. Только не ведаю — с чего бы это?
Мы все-таки решили идти к местному Нептуну: я из журналистского любопытства, а Валя — из солидарности со мной. Моя старуха рассказывала кое-что о Нептуне. Звать его в переводе на скурчинский — Темраз, фамилия — Ма́туа. Контора его находится недалеко от мыса Поллукса. В полдень он всегда на работе. А потом куда девается — один аллах ведает!
— Идите, — сказала Лидочка, — а я приготовлю обед.
Я сказал, чтобы она не беспокоилась об обеде, ибо они приглашены сегодня в «Националь».
— Вот как! — обрадовалась Лидочка. — Это очень мило. В таком случае я позагораю на солнце.
Итак, мы направились к мысу Поллукса. Шли босые. По щиколотку в воде. Солнце палило, как в Сахаре, а может быть, нещадней. Тяжелое марево лежало на окружающей природе. Море сливалось с небом. Лес стоял в дымке — полинялый такой, точно неживой.
— Мы шагаем по улице Громовержца, — сказал я Вале. — А вот сейчас пересекаем остатки Торговой палаты. Эти остатки глубоко в земле… Теперь мы вступаем на улицу Гермеса.
— Можно подумать, что вы в Диоскурии были прописаны, — сказал Валя.
— Кое-что мне объяснили, а кое-что додумал сам, — объяснил я. — Я часто вижу сны и тем самым пополняю свои познания по истории.
Валя недоверчиво покосился на меня.
— Серьезно, — сказал я, — здесь я вижу сны только исторического характера.
Он вдруг спросил:
— А что вы знаете о телепатии?
— Ни черта!
— О гипнозе?
— Ни черта!
— О сновидениях?
— Почти ни черта!
Валя пожал плечами. Ухмыльнулся. И кинул этак небрежно, через плечо: