Георгий Гулиа – Три повести (страница 40)

Закуску приготовил он сам, полностью игнорируя мой вкус: нарезал луку, колбасы, малосольных огурцов.

— На здоровье, — буркнул он.

Я не торопился пить.

— Что творится! — сказал Шукур на чистейшем русском языке. — Этот Гарринча делает чудеса.

— Кто? — спросил я.

Шукур вытаращил глаза:

— Дорогой, я говорю о Гарринче. Из бразильской футбольной команды.

Верно, есть такой Гарринча. Теперь я вспомнил. Правда, с недопустимым, с точки зрения Шукура, опозданием. Почему-то был далек в этот день от футбола…

— В матче с Аргентиной он забил гол с тридцати метров, — продолжал Шукур. — Это же ужас!

Мне пришло в голову имя другого футболиста — Пеле. Не желая казаться абсолютным идиотом, я сказал:

— Пеле тоже хорош.

— Га! — сказал Шукур. — Пеле нашел Гарринчу! Вы знаете, кто такой Гарринча?

— Нет.

— Это уличный футболист. Гонял мячи по дворам и улицам. Его заметил Пеле. Гарринча — ученик Пеле. Когда Пеле сломал себе ногу, Гарринча заменил его… Извиняюсь, Пеле не ломал ноги — жилу растянул. Ногу сломал один перуанец по фамилии Родригес… Если Пеле и Гарринча будут играть против наших — это очень плохо.

Я всерьез заметил, что это просто катастрофа.

— Верно! — воскликнул Шукур и хватил волосатым кулаком по прилавку. — А что надо сделать, чтобы ликвидировать эту угрозу на первенстве мира по футболу?

Я выпил свои сто граммов, точно касторку, — безо всякой охоты. Но не выпить было невозможно. А иначе как бы услышал полезный совет о первенстве по футболу? Прежде чем выложить свои новые мысли, Шукур включил небольшой транзисторный радиоприемник и покрутил ручку.

— Нет, — сказал он с грустью, — сегодня не передают — матч завтра… А чтобы отразить угрозу, я бы в корне перестроил нашу сборную команду.

И он изложил свой план скупо, но предельно четко и ясно: одного надо выгнать, другого — пригласить, третьего — с центра нападения перевести в левого крайнего и так далее. И он угрожающе заключил, точно разговаривал с капитаном сборной:

— Если не будет этого — проиграете! Даю голову на отсечение! Вот — нож, вот — моя голова!

Он продемонстрировал мне и нож, и лохматую голову.

Я заказал для приличия еще сто граммов и спросил его — не выпьет ли со мной? Оказалось, что он готов на жертву, если не буду настаивать более чем на пятидесяти граммах. На том и сошлись. Шукур взял наперсточек (а как назовешь рюмочку в его толстых пальцах?). Он сказал:

— За наше знакомство. Дай бог вам здоровья, успехов, всего, что я желаю сам для себя!..

Выпил. От закуски отказался. Просто глотнул минеральной воды.

— Нет, этот Гарринча делает чудеса. Его удар весит почти три пуда. В матче в Рио-де-Жанейро он порвал три мяча. А кого мы выставим против него? А?

Я был в крайнем затруднении: действительно, кого мы выставим против Гарринчи, который запросто рвет футбольные мячи? Меня никогда не обзывали болельщиком, но кое-что в футболе понимаю. Так мне казалось до встречи с Шукуром. Однако с этой минуты ощутил свою полную беспомощность в этом вопросе, ибо имел дело с великим знатоком.

— Приходите слушать матч, — пригласил Шукур. — Завтра передают в восемнадцать ноль-ноль.

Оказывается, он тут же, в ларьке, и живет. А жена его, молодая, худощавая женщина, прислуживает клиентам, которые желают посидеть под гостеприимным брезентовым кровом скурчинского «Националя». Из-за частокола доносился горячий разговор и даже кто-то пробовал петь.

Мы с ним расстались лучшими друзьями, но так ни на чем не сошлись относительно действий, могущих обезвредить могучего и воистину великого Гарринчу — любимца скурчинского Шукура.

Жара все усиливалась. Рыбаки говорили, что в тени — тридцать два, а на солнце — сорок пять. Июль был в полном разгаре. Валя и Лидочка очень довольны зноем, они говорят, нахолодались на кавказских перевалах. Анастасия Григорьевна молила бога о дожде, но не потому, что было жарко, а потому, что влага до зарезу нужна была бахчам и полям: «Еще три дня — и все сгорит на корню». Я был категорически против дождя. И это естественно: мне хотелось жариться на пляже и купаться. Одного мнения со мной держалась и чета Глущенко. В отношении погоды желания их совпадали. А вообще говоря, они все время пикировались между собою. Только купались и ныряли единодушно. Впрочем, и по песку ходили в обнимку и даже целовались.

По этому поводу моя старуха сказала:

— Это не к добру. Когда супруги милуются на виду у всех, словно голубки, — не к добру. К чему это? Раз женаты — к чему эти нежности? Женаты — значит, любят.

Момент был подходящий, и я поймал ее на слове:

— Анастасия Григорьевна, а ведь вы говорили, что не верите в любовь.

— И не верю.

— А ведь вы были замужем — значит, по вашим словам, любили.

— Так что же с того, что замужем была? Выдали меня девчонкой. Пятнадцати лет. И мой через месяц ушел на войну. На германскую. Потом на гражданскую. Приехал — чужой. Одно слово: муж! Какая тут любовь? И характером был злой. Может, война сломила? Сидит, бывало, день-деньской и слова не вымолвит. Такой был крутой казак! Но справедливый. Спину гнул на поле, на мельнице. Из кожи лез. Однажды так кулаком по скуле съездил, что я чуть рассудка не лишилась. Такой он сделался нервный. Какая уж тут любовь?!

Анастасия Григорьевна смахнула концом косыночки мутную слезу и заторопилась к себе.

Зачем завел я этот разговор? Надо же понимать, голова садовая, что сердце у нее изранено! Да и сама она как-то назвала себя подранком — дескать, давным-давно ранена, а живет. И в самом деле, какая уж тут любовь?

3

Ко мне в окошко залетают майские жуки. У меня в хижине жарко и душно, как в железной бочке. Душно даже ночью. Древесные лягушки квакают на всю вселенную. Одна из них, по-моему, находится в саскапарели, вьющейся по стене моей хижины. Я видел эту, зелененькую штучку: такая малюсенькая, а голосиста. А те, которые в ближайших болотах, состязаются с древесными. Не знаю, как на лягушачий вкус, но, на мой взгляд, победу в соревновании одерживают древесные. Или это мне так кажется? Еще бы: они квакают у меня над самым ухом!

На рассвете Скурча особенно любопытна: напоминает птичий базар. Каких только голосов не услышишь! Я очень сожалею, что плохо знаком с обитателями фауны. Даже среднерусской, среди которой прожил всю жизнь. Если сравнивать с оркестром — здесь найдешь все, начиная от пикколо и кончая геликоном. А какая-то пичужка имитирует ксилофон. Совершенно немыслимо, что называется, узреть их очами: то ли так малы эти граждане, то ли великолепно закамуфлированы под зелень и кору деревьев.

Особенно остро чувствуется возня и пение птиц, ибо все это происходит в ближайших кустах, буквально в двух шагах от моих барабанных перепонок. Или же на деревьях, стоящих тут же, рядом с моим бунгало. Словом, любителю природы в Скурче скучать не приходится.

А более всего по душе — моя хижина. Нет, иного жилища я бы себе не желал! Пусть нету в ней ни ванной, ни шикарного туалета и разных удобств. Ощущение близости природы, близости, не знающей средостения, порожденного цивилизованным комфортом, — замечательное ощущение. В году, по крайней мере, раз испытывать его необходимо… (В этом отношении Лидочка права.) И живу безо всякого расписания, по правилам Марка Твена: ложусь, когда предоставляется возможность, встаю, когда принуждают к тому обстоятельства.

Вот сегодня улегся рано.

Пускаю дым в потолок. Хорошо лежать вот так и ни о чем не думать. Я задаю себе только один вопрос: увижу ли сон? И какой именно? В Скурче я совершаю во сне различные исторические экскурсы. Неужели мозг так чутко среагировал на рассказы Виктора Габлиа? Вообще говоря, редко вижу сны. Тем более не придаю им никакого значения… И все же одна из обитательниц храма Афродиты стоит у меня перед глазами. Она смугла, юна, у нее глаза точно греческие маслины: блестящие, большие. Она улыбается мне. Вижу, как шевелятся ее губы. Что она говорит? И почему так плохо слышу? Ведь она очень близко — достаточно протянуть руку… протянуть руку… она говорит…

Она говорит:

— Здравствуйте.

Я протираю глаза. Кто это: девица из храма Афродиты? Похожи, как две капли воды. Позвольте, что это: сон или явь? Ничего не пойму! Она сидит на скамеечке. У нее большие блестящие глаза милетянки и матовое лицо финикиянки. Рядом с нею на скамеечке — небольшой, коричневого цвета чемоданчик. У девушки худые руки. Сидит она ровно прислонясь головой к штакетнику и чуть раскрыв губы.

— Здравия желаю, — говорю я ей. — Кто вы?

— Племянница Анастасии Григорьевны. Я приехала, а ее нет дома.

— Она, видимо, за хлебом пошла. Скоро вернется. А я ее жилец. Милости просим.

— Нет, нет, подожду здесь.

Но не могу же я допустить, чтобы девушка сиротливо дожидалась на скамеечке. Настаиваю на том, чтобы она вошла если не в бунгало, то, по крайней мере, во двор. Но лучше всего — в хижину, ко мне. В припадке гостеприимства забываю о том, что она запросто может подняться в дом к своей тетушке — ведь у Анастасии Григорьевны ничего не запирается. Об этом варианте она сама напоминает. Я тут же соглашаюсь с ней, ибо это логичнее.

Ей-богу, она совсем не дурна и ничуть не уступает девушкам из храма Афродиты. Потому что и ей тоже лет двадцать. Я не удержался от того, чтобы не глянуть, как говорят, не зыркнуть ей вослед, когда она пошла по двору. Честное слово, интересная девушка! Она устала с дороги — это чувствовалось. Отоспится, отдохнет — будет еще краше!..