Георгий Гулиа – Три повести (страница 33)

— Это все чепуха: деньги — твои, молоко — мое. Ты табак покури.

(Позже мне объяснили, что в абхазском языке обращение на «ты» — явление нормальное, а «вы» — режет ухо.)

Я предложил абхазцу «Шипку»:

— А вы — вот это.

Мы с ним закуриваем. Как дегустаторы на табачной фабрике. Как настоящие ценители.

— Хороший, — говорит он.

— Берите всю коробочку.

— Спасибо, большое спасибо.

Анастасия Григорьевна слушает нашу немногословную беседу с улыбочкой. Мне кажется, что она гордится тем, что здесь, в Скурче, живет такой Леварса, который в грязь лицом перед приезжим не ударит: и молоко у него что надо, и табачок знатный.

— Вы живете в раю, — говорю я.

— А что делать? — отвечает Леварса. — Здесь родился, здесь и умру. Если бы даже был ад. Ты знаешь русскую поговорку: «Каждая лягушка свое болото хвалит»? Я тоже хвалю Скурчу.

— Нет, кроме шуток, Скурча — великолепный уголок. Я бы хотел на старости лет поселиться именно здесь…

— Когда? На старости? — сказал, смеясь, Леварса. — Сразу видно, что Скурча — так себе, если такое хорошее дело отложил до старости. Ты же еще совсем-совсем молодой.

— Ну, это не очень точно. Мне под сорок…

— А мне — семьдесят. Но стариком еще не считаю себя. Правда, Настя?

— И очень даже, — всерьез поддержала его Анастасия Григорьевна. — Видали бы вы, как Леварса пашет, как он чувалы с кукурузой тягает, как табак полет! Молодому за ним не угнаться!

Леварса ухмыляется в усы, слушая приятные для него слова.

— Вам чтó! — сказал я. — Вам жить полтораста, а мы — люди северные. Шестьдесят — и глядишь, окочурился.

Мы поболтали еще немного. Леварса пригласил меня к себе. «Это совсем недалеко, — объяснил он. — Раз, два и — у меня!»

— Знатный мужик, — сказала Анастасия Григорьевна, когда мы остались вдвоем. — Он в Сухуми пешком ходит. И в Очамчире тоже. Не потому, что скупой или денег нет. А просто из интересу. Это вроде бы спорт для него. И работящий какой! Словно буйвол, весь день туда-сюда. Жена тоже у него бедовая. Сухонькая такая, а без устали все. Рук не покладает. Я, говорит, как та абхазская лошадка — маленькая, но выносливая. Хорошие люди, скажу я вам. И хозяйство у него — ого какое! Каждый сантиметр, каждый вершок земли на учете и под делом. Ничего не скажешь — хозяин настоящий, он землю, как дите, любит. Да что там дите! Еще больше! С ним потягаться — одно удовольствие.

Подзадоренная собственными словами, Анастасия Григорьевна помчалась на свой огород. А я решил получше отдегустировать Леварсин табак. Оказывается, этот абхазец и папиросную бумагу приложил к табаку. Это было очень кстати, ибо я уже подумывал о газетной, что, разумеется, значительно подпортило бы вкус.

Хорошенький клуб дыма достался и Нефертити. Но она никак не реагировала: продолжала улыбаться все той же тонкой и могущественной улыбкой.

Табак был крепкий, душистый. Я не знаю, примут ли всерьез эти мои эпитеты люди, незнакомые с куреньем. Но любители табака меня поймут. Леварса, очевидно, решил поразить меня. И в какой-то мере достиг своего…

Около девяти утра, прихватив полотенце, я отправился на берег.

День обещал быть знойным. Море совершенно спокойно, как на картинах Марке. А может, еще спокойней. Оно одного цвета, без каких-либо оттенков. И казалось прозрачным. Банальное сравнение со стеклом — это первое, что приходило в голову. Банальное, однако же точное. Я подумал, что сказал бы мой редактор, прочитав в очерке, скажем, такую фразу: «Море напоминало расплавленное, но давно остывшее стекло». Хорошо это или очень плохо? Наверное, все-таки не очень хорошо. Но к образу редактор наш подходит несколько иначе — рационалистически, я бы сказал: «Кому охота столько стекла плавить, чтобы специально залив наполнять? А что значит «давно остывшее стекло»? Нельзя ли уточнить в промышленном отделе, сколько времени нужно для того, чтобы остыла такая уйма стекла?» И, не дожидаясь справок, аккуратно зачеркнет всю фразу и выведет каллиграфическим почерком: «Море напоминало хрусталь». Главное — соблюсти изящный стиль. Меня рефлекторно передернуло от подобного изящества. Но я тут же подумал: а как все-таки точнее передать образ этого моря, какое прилагательное призвать на помощь?

Я улегся на песок.

Что сейчас делается в нашей редакции? Съезжаются сотрудники… А впрочем, рановато. Здешнее время опережает московское на час. Неделю тому назад я с превеликим удовольствием — так мне казалось — покидал редакцию, чтобы перенестись с помощью воздушного транспорта в незнакомое мне место. А теперь, спустя неделю, — или мне это кажется? — я скучаю по шумным редакционным коридорам и машинописному бюро. И покой, о котором я буквально мечтал, понемногу начинает приедаться.

Я лежал на спине. Надо мною простиралось бесконечное небо. Нынче меня не пугало одиночество: черт с ними, с этими Эриданом и ему подобными! Солнце греет отменно, море плещется и поет что-то сладкое, точно на тончайшей гитаре играет, — эдак в четверть голоса, пианиссимо. Я очень доволен своей крохотной планетой, на которой такая чудесная бухточка Скурча. Справа и слева от меня поблизости никого. И только метрах в ста виднеется здешний Эридан в образе какого-то мальчишки, а еще дальше — еще какое-то людское созвездие. Я полагаю, что безмятежная скурчинская жизнь окажет на меня благотворное влияние, и я снова смогу ринуться на север или юг, запад или восток. Я — рядовой журналист и в качестве такового каждую минуту жду приказа свыше…

Было часов одиннадцать, когда из-за леса выкатилась автомашина и попыталась ринуться прямо на меня. К счастью, песок подвел водителя, и он вынужден был отказаться от этой малопонятной затеи. Машина развернулась на сто восемьдесят градусов. Вскоре ко мне направилась группа в шесть человек. Вернее, не ко мне, а в мою сторону. Возглавлял ее курчавый и чернявый молодой человек, довольно плотный, пышущий здоровьем, похожий на готтентота. Он вел себя как римский завоеватель, ступивший на африканский берег.

«Готтентот» деловито оглядел бухту, чуть не наступив при этом на мою руку.

— Разгружайтесь! — крикнул он своим друзьям.

И тотчас же стал раздеваться. (Спасибо ему за то, что ботинки и одежду он бросил не в меня, а мимо.)

— Вы что — местный рыбак? — спросил он.

— Нет.

— А что здесь делаете?

— Отдыхаю.

— Это я вижу, — бесцеремонно продолжал он. — Я спрашиваю — вообще.

— И вообще тоже.

По-видимому, мои спокойные ответы несколько озадачили его. Как можно заключить из нашего короткого диалога, я вполне мог послать его к черту и, несомненно, был бы прав.

— Значит, приезжий?

— Да.

— Откуда?

— Из Москвы.

Он тут же забыл обо мне и стал отдавать распоряжения, из которых я понял, что эти молодые люди приехали сюда с легкими водолазными аппаратами и собираются обследовать дно бухты.

— Вот от того буя до этого, — говорил «готтентот», размахивая руками. — Расстояние от берега — не больше ста метров. Петя и Ваня, собирайтесь. Миша следит с берега. Варя — тоже. А Мыстаф рванет на шоссе, в ресторанчик, и привезет бутерброды.

Я решил, что Мыстаф — шофер. И не ошибся. Потому что худощавый паренек вернулся к машине и действительно «рванул», чтобы выполнить приказ своего начальника.

Ребята-водолазы быстро разделись. Началась проверка снаряжения. Как выяснилось позже, это были студенты Томского университета, решившие посвятить лето археологическим изысканиям в Абхазии.

— Так вы, значит, москвич? — обратился ко мне «готтентот», точно и не было никакого перерыва в нашем, на мой взгляд, странноватом диалоге. — А чем вы, собственно, занимаетесь?

— В данную минуту?

— Нет, в данную минуту вы принимаете солнечную ванну. — «Готтентот» говорил очень серьезно, чуточку с пристрастием.

— Я отдыхаю в Скурче.

— Догадываюсь. А в Москве?

— По профессии я журналист.

Он занялся своими делами и на время опять позабыл о моем существовании. Двое парней надели на ноги ласты, прикрепили к своим спинам баллоны с кислородом, надели маски с очками, похожими на небольшие иллюминаторы. Они погрузились в воду — и над ними поплыли буйки-указатели. А третий парень и девушка не спускали глаз с тех самых буйков. Их начальник снова вспомнил обо мне.

— Послушайте, — сказал он запросто, — как вас звать? Лично моя фамилия — Габлиа. Имя Виктор. Можете звать меня по кавказскому обычаю просто Виктором.

— А я — Лев Николаевич. Только не Толстой, а Мочалов.

— Лева, значит.

Я усмехнулся:

— По-видимому, да.

— Вот что, Лева, поскольку вы журналист, вас должна заинтересовать наша экспедиция.

Я привстал, чтобы вежливо выслушать его.

— Видите ли, Лева, в этой бухте, на дне, вполне возможно, находится великий город античности Диоскурия. Может быть, слыхали о нем? Это был большой красивый город. Сюда приходили триремы с разных концов древнего мира. Торговля была бойкая. Говорят, семьдесят толмачей переводили с одного языка на другой. Как видно, до черта было этих языков! И вот этот город исчез. С начала нашей эры. Где он стоял? Что с ним стряслось? Эти вопросы волнуют не только меня. Я что — человек небольшой: всего-навсего начальник Управления по охране памятников. Всего-навсего кандидат наук. Всего-навсего автор полдюжины книг.

— Не скромничайте, — сказал я ему. Мне показалось, что мы с ним знакомы давным-давно.

Он воскликнул:

— При чем тут скромность!