Георгий Герцовский – Мытарь (страница 7)
– Как тебе тот мир, который ты видел? Он похож на твой родной?
– Нет, ― отвечаю. Я осознаю, что вода снова становится необычной, черной и будто бы не жидкой, а похожей на густой черный дым. А мое тело вновь становится прозрачным и призрачным.
– Это ― не мой мир, ― говорю я.
– И ты по-прежнему хочешь искать свой?
– Или что? Просто исчезнуть? ― спрашиваю я.
– Нет. Твое индивидуальное сознание сольется со вселенским.
– Нет, ― трясу головой. ― Не хочу.
– Но почему? ― удивляется Голос.
Я задумываюсь ― действительно, почему? Разве быть ― это так уж прекрасно? Вот сейчас, в том мире, в котором оказался, я решал вопрос с безденежьем, думал о том, что съесть, где спать. О том, где и как помыться… И мне еще сильно повезло, все бытовые вопросы, можно сказать, решились сами. Но ведь так не всегда и не у всех. А ради чего все это? Ради какой такой огромной радости? Чтобы есть и чувствовать вкус пищи, чтобы спать и наслаждаться отдыхом? И это ― всё?!
Вместе с этими мыслями я опять тяжелею и начинаю тонуть.
– Расслабься… ― баюкает меня Голос.
– Нет! ― кричу я и барахтаюсь изо всех сил. ― Ты покажешь мне миры! И я найду свой!
Мне снова становится легче держаться на воде.
Голос не отвечает, но вдали я вижу белые башни нового мира.
Когда выхожу на берег, с удивлением обнаруживаю, что тоже одет в белое. В памяти всплывает слово «тога». Ощупываю себя ― тело, судя по всему, той же комплекции, как и до этого, вот только волосы зачесаны назад. Как только ступаю на берег, оказываюсь в сандалиях.
«Интересно, ― думаю я, ― в прошлый раз какой-то мятый костюм и туфли, сейчас ― другая одежда… Кто меня облачает? Голос? А кто еще? Скорее всего, он и временное тело выдает».
Как только выхожу в город, сразу понимаю, что одет и причесан по местной моде. Почти все вокруг в таких же одеяниях и сандалиях. У мужчин волос либо вовсе нет, либо они зачесаны назад.
Прямо вдоль набережной раскинулся рынок или даже целая ярмарка. Народ что-то пробует, покупает, торговцы увлеченно и красноречиво расписывают товар, но большинство горожан просто отдыхает и веселится. Музыканты стучат в какие-то тамтамы и бубны, на площадке, гремя бусами, танцуют женщины. Жонглеры, глотатели огня, артисты с перчаточными куклами на руках ― куда не кинешь взгляд, всюду действо и веселье. Но пьяных не видно.
Судя по положению солнца ― еще даже не полдень. Что же они празднуют в столь ранний час?
– Что за праздник? ― спрашиваю я смуглого мальчугана лет двенадцати.
Мальчик почему-то улыбается, затем совершает полупоклон и лишь потом отвечает:
– Уважаемый господин, наверное, не уроженец Воздамора?
– О нет, ― тоже улыбаюсь я, стараясь быть не менее любезным. ― Я здесь впервые.
– В Воздаморе так всегда, ― отвечает мальчик. ― Мы ничего не празднуем, мы так живем.
– Разве никто не работает?
– Почему? ― удивленно спрашивает мальчик, не переставая улыбаться. ― Многие работают. Почти все, кроме детей. Некоторые прямо тут и работают. Другие приходят сюда или в другое подобное место, когда проголодаются, захотят купить что-нибудь или просто повеселиться.
Паренек относится к категории рассудительных. Откуда-то я помню, что дети ― далеко не всегда такие. Чаще они, особенно в таком возрасте ― шалуны и бестии. А этот мальчик во всем старается походить на взрослого.
– Хотите, я покажу вам город? ― вдруг спрашивает паренек.
Я говорю, что это было бы здорово, но у меня нет денег оплатить его труд.
– Оплатить?! Что вы, не надо оплаты! Я буду рад, если солнце уронит каплю света на моем пути.
К парнишке подбегает светловолосая крохотуля лет пяти. Два хвоста ее волос похожи на ручьи или фонтаны.
Где я видел фонтаны?
О чем они говорят, мне не слышно. Потом паренек что-то вынимает из кармана и протягивает ей. Девочка сразу засовывает это в рот и упархивает.
– Это моя сестренка. ― Улыбка паренька становится еще шире. ― Я сказал ей, что мне нужно уйти. Так что, если хотите, можем отправляться.
– А как же девочка? ― спрашиваю я. ― Или родители тоже здесь?
– Нет, ― крутит головой мальчик. ― Наши па и ма как раз на работе.
– Другие сестры и братья?
– Да, есть, ― улыбается пацан. ― Но не здесь.
– И ты не боишься оставлять такую кроху одну? ― спрашиваю.
– А что с ней может случиться? ― удивляется паренек, и улыбка ― по-моему впервые с момента встречи ― сползает с его лица.
– Ну, не знаю… ― теряюсь я. ― Телега может сбить, например. ― Вспоминаю я недавний случай в Ладноре. ― Или старшие дети обидят, конфеты отберут. Мало ли?
Мальчик смотрит, выпучив глаза.
– Вы откуда приплыли, дяденька? ― спрашивает он. Улыбка уже возвращается на его лицо, только теперь она выглядит сострадательной.
– Сейчас ― из Ладнора, ― отвечаю я.
– А где жили до этого? Извините, конечно, что расспрашиваю, ― спохватывается мальчик.
– Я бы рад ответить, ― усмехаюсь я. ― Если б знал.
– Фаю никто не обидит. Все здешние взрослые, и даже дети, которые постарше, будут присматривать за ней лучше меня. Поэтому экипаж ее вряд ли собьет. А дети почти никогда друг друга не обижают. Наоборот, все всем помогают и заботятся.
– И чужие, и свои?
– Нет чужих и своих, ― улыбается мальчик. ― Все ― свои. Я ― Алий, ― говорит он и протягивает руку.
– Казимир, ― отвечаю я, абсолютно не понимая, чье это имя и почему оно всплывает в моей памяти. Наверное, опять что-то из прошлого, которое я не могу вспомнить.
Мы шагаем по мостовой. Экипажи и телеги встречаются, хотя и не так часто, как в Ладноре. Но я совсем не боюсь быть сбитым, ― все проезжающие мимо нас извозчики всегда слегка придерживают лошадей и, как правило, улыбаются. А пассажиры иногда даже рукой машут, приветствуя. Поэтому я иду, слушаю мальчишку и тоже стараюсь всем улыбаться и махать в ответ, чтобы не показаться нелюбезным. Это несколько утомляет.
– Скажи, а почему ты так уверен, что никто из детей не обидит Фаю? ― пытаюсь я разобраться в нравах этого мира.
– Зачем? ― удивляется Алий. ― Ведь они навлекут на свою жизнь серую тень луны.
– Да, кстати, я уже слышал в Ладноре, что у вас тут всё дело в свете и тени. Что это значит?
– Неужели есть кто-то, кто не знает об этом? Ой, простите. ― Алий опять спохватывается. ― Я с удовольствием расскажу. Хотите пить?
Мы как раз проходим мимо открытого кафе. Люди, сидящие вокруг столиков, попивают коктейли из высоких бокалов с зонтиками. Мы садимся за свободный столик, Алий заказывает напитки ― я полагаюсь на его вкус.
– В общем, есть такой закон, ― начинает мальчик, ― что все, что ты делаешь хорошего, кладет луч солнца на дорогу твоей жизни. Плохое ― тень от луны.
– Какое мне дело до этих лучей-теней?
– А такое. Луч солнца принесет в вашу жизнь благо. Это как на весах ― хорошее дело опускает одну из чаш… И пока на другую не ляжет награда за то, что вы сделали, весы не будут… ну, не выровняются.
– А если я сделаю плохое, то ляжет тень от луны, так? И пока мне не придет наказание, весы опять-таки не будут в равновесии. Так, что ли? ― спрашиваю я.
– Да вы шутили, наверное, ― смеется мальчик. ― Вы все знаете лучше меня. Да, все именно так.
Я в задумчивости делаю глоток из бокала. Что-то такое я уже когда-то слышал. Там этот закон назывался иначе, и не было теней, но в остальном… Очень похоже.
– И ты решил меня проводить потому, что за это поймаешь луч солнца? ― спрашиваю.
– Его нельзя поймать, ― смеется паренек. ― Солнце само решает, кого одарить.
– А твою сестренку никто не станет обижать потому, что никто не хочет получить тень луны на своем пути? Хм… Занятно. И поэтому вы стараетесь делать больше хорошего и меньше плохого?