Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 80)

Вот это всемирно-историческое действо и разыгрывается в американском варианте в нашем-романе-фильме. Это тот же сюжет, что и в «Илиаде», где хитроумные ахейцы, технически вооруженные (Троянский Конь один чего стоит!), индивидуалистические, раздорные, демократически собранные в Союз, – воюют против патриархальной полуазиатской Трои, с ее родово-семейными отношениями под любящим старцем Приамом… Эта же коллизия миров – и в «Гамлете», где

Распалась связь времен,

причем в нем самом они оба: и инфантильная любовь к отцу, с понятием о чести и долге, – и ум, индивидуализм и рефлексия человека Нового времени… То же и в «Евгении Онегине», в «Войне и мире», в симфонизме в музыке: борение главной и побочной партий и т. п.

Так в чем же американский тут вариант? Мы кружим, но заходя с разных сторон и идей, все ж, кажется, загоняем трудно уловимый предмет в стойло-хлев – понятия его…

Стойло-хлев и скуку, конечно. Ибо как царственно гулял он на воле – на пространстве романа и кинокартины! А мне – сузить его до понятия надо. Выдоить квинтэссенцию, суть. СКУТЬ она – суть!.. И все же – тоже хота-охота: интеллектуальный танец, игра – уже ума.

Американство – это порыв Человечества начать совсем новую и хорошую, Божескую жизнь, построить ее на разумных основаниях и учитывая опыт зла и минусов – в Старом свете… И что же?

Ушли? Врешь! Всё – там же! —

как писал где-то в письме Мусоргский – о прогрессе. И тут выплывает злоба и бесовщина – и глупость и поэзия, и все пестрое, что есть в человеческой природе…

И всё же! Выплывает – ПОСЛЕ прорыва, который – БЫЛ и ЕСТЬ и постоянно действует как актуальный фактор: Американство непрестанно самокорректируется в стремлении – к САМОМУ ЛУЧШЕМУ. И это – Американская Мечта. А корректировки ее действительностью Истории и Человека – восхитительное зрелище нам, из старой Евразии, взирать на наивную, еще молодую и малоопытную во Зле и Рефлексии Америку. Она всё – пытается! Неуемная! Как Скарлетт… На нее и взирает скептик-циник Батлер, как европеец – на американку. Он же туда-сюда снует: в Европу-Англию за кружевами женщинам и оружием конфедератам, торгует и с южанами, и с янки, потешается над мушкетерским хорохореньем южных аристократических мальчиков, которые, как он предвидит точно, будут разгромлены вооруженными техникой северянами.

Батлеру все равно – чем торговать и с кем. Он – как Капитал, с его свободомыслием и беспринципностью = всепониманием. Но и он в глубине своей знает свою Ахиллесову пяту – недостаток жизненности. Что он может все пересочетать, перекомбинировать, перевезти, переосмыслить, но – зачать, родить – даже злак или музыку – это дано Эросу, Любви, ПриРОДе, Матери-и, Женскому. Он может сколько угодно потешаться, Разум, над дурочкой Жизнью и Любовью, но она, как злая Скарлетт, неудержимо влечет его, и он от нее зависим – и вторичен. Ради Скарлетт он совершает глупые (в его понятии) рыцарственные поступки: идет воевать в потерпевшее поражение войско южан, ведет себя рыцарственно, как принц: мог бы овладеть Скарлетт – против ее воли, хотя он чуял волю внутреннюю ее существа страстного, что хочет, чтобы ее ВЗЯЛ мужчина! Но никто не смеет – даже Батлер…

6.8.95.

Застрял в Переделкине: вчера ливмя лил холодный дождь и совсем неохота ехать-идти лесом по мокроте в деревню в холодный дом. А тут – обжито, кормяще… Еще соблазн – телеглаз в мир. Вчера увлекся кино: как раз американский фильм «Здесь течет река» смотрел, реалистический, бытоописательный и в то же время серьезно-поэтический: про жизнь семьи пастора с женой и двумя сыновьями в северном штате Монтана в малом поселении на берегу реки горной. Совсем другой космос, нежели в «Унесенных ветром», и стиль жизни тихой, медлительной, затаенной, как бы оцепеневшей, околдованной огромно-прекрасным миром – гор, лесов, реки, безлюдьем. Космос Гайаваты. Тут бы им, индейцам, пристало жить-обитать. А живут – белые, янки, пресвитериане. И когда единственную индианку тут ввел в ресторан дерзкий младший сын пастора, на нее хищно-злобно уставились квадратные лица примитивных, но мощных трудяг, кто чреваты дракой после виски и дыма.

И вот самое живое здесь – река горная, пенистая, порожистая. Она – как Скарлетт = неуемная жизненность, и дразнит овладеть ею. Как вон подростки на спор – на плоскодонке бросаются проплыть через водопадный порог… Или рыб, форель тут ловить. И это – лейтмотив: и в начале отец-пастор учит сыновей, как ловить на муху, и в середине фильма взрослые братья состязаются в ловле рыбы, и в конце старший, уцелевший сын, уже старик, всех похоронив, насаживает морщинистыми руками муху на крючок и забрасывает в воду…

Тут – оцепеневший космос, как Берендеев у нас. В «Унесенных ветром» – мир вздыбленный в архи-действиях активных: война, пожары, страсти. «Шум и ярость» – как южанин Фолкнер озаглавил свою книгу, цитируя Шекспира из «Макбета» – про жизнь, что = театр, спектакль, «полный шума и ярости, ничего не означающий»…

Нет, пастор объясняет сыновьям-мальчикам, беря камушек из реки: «Ему полмиллиарда лет. А под ним – Слово, слова…» (имея в виду Слово, каким Бог сотворил мир, – Логос). Дыхание Вечности – в космосе, в пейзаже Красоты царственной. И при нем – насельники, пришельцы, люди. Колония бобров или муравьев… Хотя нет: эти-то тут свои, космосьи, а эти – явно прилетные птицы, тут не-у-мест-ные, иной породы. И какой-то стыд в этих людях обитает: в оцепенелости ритма жизни, реакций, молений в церкви. И в вечно полувиноватой улыбке главного героя, старшего сына, кто остается после всех: еще вместе с родителями он похоронил младшего брата, взрывчатого, кто пьет, курит, играет в покер, дерется, рискует – и убит в драке, переломаны кости. А вершина его жизни, кульминация – когда он сфотографирован на вечность с пойманной им огромной рыбой, ради которой он проплыл с удочкой порог – и все ж удержал уду и поймал рыбу (как Старик в повести Хемингуэя «Старик и море»). Равен – Реке.

Да, словно первородный грех разлит в воздухе – в оцепенелости леса, в замедленности и рутинной скуке, монотонной череде женитьб и смертей в людском мире белых людей, жизни, что слегка повозвышена задумчивостью при сидении в церкви на холме и слушании слова проповедника. Человек тут – как «чижика съел!» (из сказки Салтыкова-Щедрина про Медведя, кто – как не стыдно: чижика съел! – и идет по лесу, и из-под каждой травки и из дерева ему трубит эта фраза: «Чижика съел!» – так мерещится…)

А американский первородный грех – это истребление индейцев, при-сущего тут племени людей. Хоть и взяли силой бездушной техники, а все равно – гостевые вы здесь существа! – как бы трубит им Природа… Правда, это совпадает с меланхолической думой – о преходящести Жизни и человека вообще. Но есть и этот, сугубо американский оттенок, вариант первородного греха: в несоответствии Природе, Космосу – и в насильственности, несообразности их тут поселения, этой породы человеков. Потому американцы тут или оцепенелы, как порядочные пуритане, держатся обетами религии, или взрывчаты, самоубийственны (как младший брат): нетерпеливы, неуживчивы…

Итак, оцепенели горы, леса, городок человеков в их рутине, – но бешено стремится бело-пенистая река. Ею – как бьется сердце местного космоса. Она – квинтэссенция его, дистиллят его бытия, наилучшее, что он из себя выделяет в сне оцепенелой Вечности. И это – Временность, страсть, Жизнь, Скарлетт! Узнаем ее и в обличье этой Реки горной на севере Америки в штате Монтана (= «горы»), как и в южном штате Джорджия в фолкнеровском «Шуме и ярости». «Вы как огонь, как ветер, как что-то дикое»[60], – определяет Скарлетт страшащийся ее анемичный Эшли.

Да, не сведешь суть Америки к той или иной из четырех стихий (земля, вода, воз-дух, огонь), но она именно «пятая» («квинт») эссенция = сущность, из них выделенная. И это – энергия, чистое стремление, преодоление препятствий несмотря ни на что, глупость возрождаться и начинать сначала и прорываться к успеху-победе, которые всегда временны и отбрасывающи, а ты не отчаивайся – и снова начинай. Как боксер-мексиканец на ринге в рассказе Джека Лондона. И – как наша Скарлетт. Которая – именно Душа Америки, воплощенная в человеческом облике, Психея Американства.

Как камни-пороги, через которые в стремнинах белопенится река, так и Скарлетт – среди препятствий: обетов-клятв, что она, как епитимьи (непонятно, за что), в опрометчивой пылкости и глупости своих реакций, наложила на себя. Так, Эшли она обещает заботиться о его жене Мелани, а когда та на одре – обещает ей заботиться об Эшли! – и так опутывает себя, будто мало и так существующих препятствий на пути человека и в отношениях между людьми, в законах, – для реализации своей сущности, для жизни по своей воле, из «я»! Абсурдны эти обеты, в них – глупость Скарлетт, ее незнание самой себя, по чужим нотам и правилам игры тут действует. Но – тем прекраснее ее бесшабашные порывы, отчаянные рывки к счастью… Нет, нельзя тут эти категории: «отчаяние», «надежда» – как мотив приводить: они – рассудочны и теряются перед той «неуемной жаждой жизни» (с. 151), которой в Скарлетт страшится умный Эшли.

Но что же это я всё – внезрелищно рассуждаю? Где ФИЛЬМ? Кадры где?.. Хотел механичной выкладкой ума тут же сказать – о динамике его действия, напомнить кадры пожарищ, смятения, движения людей, толп, масс, скачки карет… Да, все это есть тут – и великолепно снято. И все же – не в этом главное дело. Динамика – в Скарлетт. И чтоб оттенить ее, – вокруг нее не меняющиеся, статуарные характеры Мелани и Эшли, круг чопорных леди и джентльменов, и тоже статуарный, верный себе циник Ретт Батлер… И если стремительность Скарлетт встречается со стремительностью событий, картин подвижной наружи: бегущие в панике толпы людей или ряды отступающей армии, – то вектор ее бега – против течения. Она – как форель, что именно против струй горной реки упружит. Как самолет, что на упругости ветра, как на воздушной подушке, взлетает, взмывает…