Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 29)
Между прочим, германцы в войнах чаще всего прибегали к тактике прорыва, осуществляя его через воинский строй «клин», или «свинья» (как тевтонские «псы-рыцари» на Чудском озере), что есть фаллический образ и акт проткнутия. А русские побеждали тактикой «котел», «мешок», заманивая в засаду, тактикой охвата и флангового удара, что есть «вагинальная» работа, которая и естественна для Матери-России, которая использует свои огромные пространства, чтобы рассеять и поглотить агрессора…
Германский национальный флаг состоит из трех горизонтальных полос (= этажей Дома), причем верхняя – черная, означает стихию земли, средняя – красная, означает кровь, человека, который – посредник между землей и небом, а нижняя – золотая = солнце, огонь. Парадоксальный, противоестественный порядок! Вся гамма цветов соответствует «огне-земле». Обогненная земля – это индустрия: сырье земли пропускается в труде через огонь и обретает форму. Результирующий же цвет из комбинации: черное-красное-золотое – это цвет КОРИЧНЕВЫЙ, что есть цвет обожженного кирпича. Недаром и уголь в Германии – бурый, и именно «коричневорубашечники» – такой цвет одежды избрали тут рьяные националисты в XX веке.
Сюда же и юмор германский: он заднепроходен (в отличие от французского, что обыгрывает передок человека, мужчины и женщины): насчет газов и фекалий – полно и в анекдотах, да и в «Симплициссимусе» Гриммельсгаузена, бурлескном романе эпохи Барокко. Это приводит к предположению о «садистско-анальном» комплексе в зоне тутошнего подсознательного…
Чтобы проверить свои и выверить идеи и положения, я обратился к некоторым классическим, хрестоматийным для Германии текстам. Во-первых, знаменитый гимн Лютера Ein feste Burg ist unser Gott = «Наш Бог есть крепкий город». Само это фундаментальное уравнение Бога с германским бургом, городом-крепостью, дышит моделью Haus’a. Бог есть дом домов. Он – стены нашей жизни. И мы, человек, есть Innere, внутреннее, душа внутри этого дома. И город – строится (принцип «ургии»…). Но проследим и последуем за развитием мысли Лютера: «Наш Бог есть крепкий город, / Хорошая защита и оружие; / Он высвобождает нас от всякой нужды (Not – ото всякого «Нет», Небытия, Ничто…), / Которая бы нас теперь ни поразила».
Сразу воинственный акцент, настроение на борьбу и войну в Бытии. Душа германца ориентирована на сопромат = сопротивление матери-и бытия, осиливать нечто. Она взыскует Врага, и если бы его не было, германская Психея бы его выдумала (как Бога – французская душа Вольтера…).
«Древний злой Враг / Всерьез ныне мнит: / Великая сила и много хитрости – / Это его ужасающее вооружение / И что на Земле нет ему подобного».
Вон он явился – возлюбленный враг, главный персонаж германского мира, родной и интимный. Начав с утвердительной дефиниции, что есть Бог, следующим шагом мысль делает модуляцию в противоположность – в негативную идею Врага Бога, – подобно тому как в экспозиции главной партии в сонатной форме соскальзывают из консонанса – в диссонанс. И начинается разработка образа этого персонажа – ему посвящен главный массив Лютерова гимна. Так что мощь Бога утверждается не прямо – через любовь и восторг перед Ним (как это в псалмах Давида), – но через воспевание мощи и силы того врага, которого Бог сокрушить в силах. То есть через отрицание отрицания. Такой путь глубоко врожден в германскую ментальность.
Пространство Бытия поделено: город (где Бог и мы) и поле (где полно бесов, которые грозят нас поглотить, и там Князь мира сего). И тем не менее Словечко (ein Wörtlein), как нежно именует Лютер Слово Божие, способно поразить столь мощного врага. В Лютеровом гимне – мощная воля и усилие духа. Недаром Энгельс назвал его «Марсельезой Реформации».
Кстати, национальные гимны Германии в последующие времена: Wacht am Rhein («Вахта на Рейне», или «Стража на Рейне») и Deutschland, Deutschland über alles («Германия, Германия превыше всего») – излучают архетипы опять же крепости – города, воинственности, а также – высоты, усилия-стремления в высь.
Эта позиция априорной ограды от наружного мира видится мне и в той закрытой слоговости германских слов, о которой говорилось выше: гласный (звук души и чистого духа, «я») оборонен согласными Burg, Gott, Welt, Fürst, Wort, Dank, Not…, если вспоминать главные слова-персонажи этого гимна…
Хорошее представление о разности национальных космосов может дать сопоставление стихотворения Гёте «Ночная песнь странника» с его возможным предшественником – элегией эллинского поэта VI в. до н. э. Алкмана.
А вот как у Гёте:
Это стихотворение известно в переводе Лермонтова «Горные вершины». Но он вольный, а мне важна буквальность образов, и потому переведу сам: «Поверх всех вершин гор / Покой, / Во всех верхушках деревьев / Чуешь ты / Едва одно дуновение. / Птички молчат в лесу. / Подожди только, скоро / Отдохнешь ты тоже».
Литературовед А. Горнфельд, обративший внимание на эту перекличку между Гёте и Алкманом, замечает: «Что прибавил Гёте к стихотворению древнегреческого поэта? Немногое – и все: последний стих – “подожди немного, отдохнешь и ты”»[3]… То есть «я» человеческое, субъективность, отнесение природы ко внутреннему миру души. Но для нашей цели важны и природные реалии, и их разность. Космос эллина Апкмана – камни и животные. Фигурны формы гор: вершины, пропасти, утесы, ущелья – детально фиксирует это глаз как важное. Также и три мира: земля, небо и море, как и три их божества соответственно заведующих: Аид, Зевс и Посейдон – существенны. И живые существа: звери, пчелы, птицы, морское чудище у дна… Для мироощущения же Гёте – Космос леса с взглядом, устремленным в высь (вершины гор и верхушки дерев), там птицы и дыхание, дух. Вот что вокруг: Was um (=Warum), каков Raum вокруг Haus’a моей (= твоей) души. И это ему – Слово Бытия, что льется внутрь, в его «я».
А вот Лермонтов переводит ощущение Гёте не только на другой язык, но и на русский Космос. Во-первых, краткие стихи, как выдохи, и слова рубленые заменены протяжными и как бы увлажнены. Да, воз-дух тут осырен слегка («мгла»), опущен, притянут к земле, стал сыроземен, а стих более певуч и плавен.
Космос выполаживается: от вершин книзу – долины (не ущелья), дорога, да и «листы» – плоски, не иглы и не макушки. «Дорога» вносит русский мотив: Путь-дорога, странник; поворачивает Высь – в Даль, в это измерение Бытия. «Эх, дороги, пыль да туман…» («мгла»).
Так бы подытожил: у Гёте – Дух, огненный Geist ищет упокоения, у Лермонтова – Душа болящая, бессонная, завидует сну природы («Я б хотел забыться и заснуть»). Вспомним еще и «Бессонницу» Тютчева, и «Когда для смертного умолкнет шумный день» Пушкина…). Если в германстве душа = «водяная», Seele, более увесиста и самогармонична, то на Руси она более ВОЗ-душа, ближе к стихии воз-духа и света – летуча, неприкаянна, в себе свет имеет (русский дух = СВЕТЕР: свет + ветер), и потому и в ночи видят, как и «белые ночи» – зрящие бельма Северного Космоса…
И еще «все» – два раза alle – генерализация, обобщение у Гёте: Über allen Gipfeln – как Deutschland über alles. Философическая склонность Логоса парить поверх частного случая, человека и ситуации…
Баллада Гёте «Лесной царь» имеет сюжетом как бы Кантову антиномию двух оптик, которые непереходимы и неисповедимы друг другом. Бурной ночью всадник мчится лесом, сжимая в руках сына. Сын видит Лесного царя, слышит его речи, зовы, видит его чертоги, луга, хороводы дочерей и говорит об этом отцу – о событиях в своем внутреннем мире, в видениях души. Отец же видит другое своим материалистическим мировосприятием фактов и явлений:
Вот два мира: ноуменов – и феноменов, и вместе им не сойтись. Сходятся они – лишь в смерти (по трагическому Психо-Логосу Германства, где еще прописан и Вагнер с «Тристаном и Изольдой» и др.).
Опять Not («нет», «нужда») и рифма при нем – tot.
И тут драма – между наружным Космосом и Психеей, внутренней жизнью души, которую мучится разрешить и согласовать германский Логос на протяжении всей истории немецкой культуры.
За душу младенца борются два отца: физический и метафизический – и последний – соблазном и насилием – берет верх:
«Рустамов комплекс»: Отец убивает Сына, старое сильнее молодого, – что типично для Азии и России, проступает и в Германии. И тем снова сродство по евразийской сущности между Германией и Россией обнаруживается. То же и в «Кольце Нибелунга» Вагнера: гибнет юный герой Зигфрид, а старый Вотан жив, и ему еще оплакивать свою дочь – Брунгильду-валькирию. И в «Фаусте» Гёте гибнет Эвфорион, сын Фауста и Прекрасной Елены (в этом персонаже толкователи усматривают образ Байрона, погибшего в 36 лет), а Фауст продолжает свой путь, одержимый стремлением к Прекрасному мгновению, которое бы ему захотелось остановить и продлить и так выйти из рабства у Времени, в силках которого барахтается Германство – еще пуще, нежели в тенетах Пространства.