Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 25)

Так же и почитание смертного человека в должности ПАПЫ имеет определенное ценностное сродство с почитанием, обоготворением человека в гуманизме Итальянского Возрождения.

Таким образом, возвышение «земли» и снижение «неба», света ведет к тому, что они как бы придвигаются вплотную друг ко другу, лицезрят взаимно и не имеют нужды в посреднических стихиях «воды» и «воз-духа». Тела в Итальянском Космосе прямо в сияющей пустоте пребывают. Галилей производил опыты со свободным падением тел с высоты Пизанской башни, пренебрегая сопротивлением и плотностью воздуха. Нет пресловутого horror vacui = «страха пустоты» в итальянском мироощущении, который, напротив, преследовал мысль Декарта в его концепции Вселенной. Ну да: французский ум не может обходиться без некоей milieu, «Среды». Подобно и в Греции гностики видели Бытие – как некую «Плирому» = «полноту».

Но здесь, в Италии, Пустота – приемлемая идея. Итальянский физик Торричелли проделывал в XVII веке остроумные опыты по измерению давления Неба (воздуха) на Землю. Поднявшись на гору, он обнаружил, что давление в его трубке уменьшилось, и там образовался некий вакуум, что по его имени и был назван «Торричеллиевой пустотой».

Когда Рим победил Грецию военным образом, последняя победила Рим своею культурой, и началось мощное влияние Эллинской цивилизации на римлян. Среди открывшихся им многоразличных систем греческой философии римские мыслители могли выбирать что угодно. И каков же был их выбор? Их сухая душа не испытала симпатии к платоновскому возвышенному идеализму духовного Эроса. Не привлек их и принцип Единого, Целостности Бытия. Но Тит Лукреций Кар, единственный латинский философ большого стиля, автор поэмы-трактата «О природе вещей», был последователем «атомистов»: Демокрита и Эпикура с их концепцией мира как состоящего из атомов и пустоты, без промежуточных посредников.

Атом в обширной пустоте – да это же теоретическая проекция положения индивидуума в пространной империи Римской без того, чтобы нечто малое и теплое окружало его – будь то род или клан, или малый социум-община, каковы были греческие полисы = города-государства, или феоды средневековой Европы. Понятно отсюда, что подобный отдельный индивид-атом принимает в этике Эпикуров принцип carpe diem = «лови день, мгновение», наслаждайся мигом быстротекущей жизни. В одах и посланиях Горация много наставлений и рекомендаций такого рода. Вот ода «К Левконое»:

Не расспрашивай ты, – ведать грешно, – и мне и тебе какой, Левконоя, пошлют боги конец, и вавилонские Числа ты не пытай. Лучше терпеть, что бы ни ждало нас, Дал Юпитер в удел много ль вам зим иль ту последнюю, Что в скалистых брегах ныне разит море Тирренское Бурей. Будь же мудра, вина цеди. Долгой надежды нить Кратким сроком урежь. Мы говорим, время ж завистное Мчится: день ты лови, меньше всего веря грядущему.

Скоротечность индивидуальной жизни переживалась с особенной остротой в Риме – этом «Вечном городе». Вот почему категория Времени, будучи в контрасте к Вечности, ощущалась римлянами, как и итальянцами, – словно напрямую стуком сердца. И если Гораций отсекал себя от Будущего: не надо рассчитывать человеку на него, – то Марциал не полагается даже на Настоящее:

Завтра намерен ты жить, и твердишь только «завтра» да «завтра». «Завтра»-то это, скажи, Постум, когда же придет? «Завтра» твое далеко ль? Где оно? Где искать его нужно? Скрыто ль у парфов оно, или в Армении где? «Завтра» твое – уж старо: то Приама иль Нестора годы. Ну, а какой же ценой «завтра» такое купить? Жизнь твоя завтра… О, нет! И сегодня для жизни уж поздно. Постум, кто прожил вчера, тот лишь один и мудрец!

Этот радикализм Марциала в сравнении с Горацием напоминает мне о подобном ходе мысли в Греции. Если Гераклит утверждал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, то его последователь Кратил полагал, что и один раз невозможно войти в одну и ту же реку, потому что вода в реке меняется в то время, как входящий входит в нее.

Другой большой римский философ Сенека воспринял стоицизм – иной вариант моральной философии, сосредоточенной на индивидууме и его благе, как и эпикуреизм. Для обоих не существует уровня высоких идей и идеалов, которые могли бы вдохновить личность к Эросу и экстазу – выходу из себя в любви к чему-то Высшему, будь то Бог, Логос, Истина, Благо… но приемлется скучный материалистический взгляд: что я есть только то, что я есмь вместе и внутри этого тела, и после смерти – ничто. Так что единственная нравственная цель и ценность, к которой стоит стремиться, – это самоуважение, а высшая задача – уйти из жизни с достоинством, чему пример явил сам Сенека…

Так ситуация: атом и пустота, сочетание, в котором Итальянский образ мира представал применительно к физической Вселенной, – здесь проступает, как этот принцип работает в общественной жизни, в психологии, в этике.

Подобное же видение Бытия сказывается и в механике Галилео Галилея. Я уже говорил выше о его опытах с падением тела с Пизанской башни, когда он вычислил «ускорение свободного падения» равным 9,8 метра в секунду. И это было кинематической манифестацией силы притяжения центра Земли (Данте в видении своей «Божественной комедии» посетил этот центр Земли за несколько веков до этого и созерцал там Люцифера). При этом он игнорировал – Галилей – силу трения, сопротивления воздуха. Эллин Аристотель тоже задумывался над аналогичной проблемой применительно и к телам, плавающим в воде (как и Архимед), – и его ум склонен был полагать, что скорость падения и погружения зависит от формы: плоское, сферическое или заостренное тело падает будто бы с разной скоростью. И естественно было так полагать во влажно-воздушном Космосе Греции, где стихии-посредники (вода, воздух) – образуют упругую среду и властное посредство Меры меж крайностями. Галилей же в сухом Космосе Италии мог иметь почти чистый вакуум и там установить, что скорость ускорения свободного падения тел не зависит от их формы.

Талант абстракции от окружения, от Среды характеристичен для итальянской ментальности. Именно в Италии математик XVIII века Маскерони мог додуматься до новой системы геометрии, где построения осуществлялись лишь с помощью циркуля – без линейки. То есть остроумно находились искомые точки в пустоте листа, и не было надобности связывать их линиями. Тоже атом и пустота – та же парадигма работает в шагании ножек циркуля. А классическая геометрия грека Эвклида осуществляла построения своих фигур с помощью и циркуля (то есть модель Сфероса), и линейки, что как диа-метр связует отстояния…

Когда я сказал о «шагании» ножек циркуля у Маскерони, я вспомнил, что латинский термин для «пространства» – spatium от глагола spatior, что как раз и значит «шагать» (ср. немецкое spazieren). И в обоих космосах – итальянском и германском – Пространство мыслится не континуумом, а дискретным.

Четко очерчены рельефы и грани всего в Италии – в том числе и в характерах людей, и в их страстях в жизни, и в их описаниях в литературе, искусствах. Тут нет интереса к психологическому копанию в неясных чувствах, дымчатых ощущениях, нюансах неопределенных, как в более туманно-северных: Германии, Франции. То-то Стендаль в погоне за сильными характерами и страстями устремился в Италию («Пармская обитель», «Ванина Ванини» и проч.) и любил здесь жить. Тут четки этажи и уровни, и шкалы ценностей. Сам термин «шкала» – оттуда пошел: scala = лестница, и знаменитая опера «Ла Скала» носит это архетипическое имя.

В итальянской комедии дель арте – несколько масок-персонажей (commedia del arte и переводится иначе как «комедия масок»): веселый Арлекин, меланхоличный Пьеро, плутовка Коломбина, печальная Мальвина, бравый Капитан, старый ученый дурак Доктор… И, как в шахматах, бесчисленные игры разыгрываются спонтанно, импровизируются с этим набором фигур.

В вокальной музыке шкала-лестница голосов тоже терминологически оформилась в Италии: сопрано, меццо-сопрано, тенор, альт, контральто, бас. И это не случайно, что «баритон» – этот смешанный мужской голос, несколько неопределенный, переходный от тенора к басу, вошел в классификацию вокала не из итальянского, а от греческого корня barys, что означает «низкий», «тяжелый», откуда и «бар-ометр».

Артикуляция звуков в фонетике итальянского языка наиболее чистая: все гласные и согласные здесь – как на своих классических местах, а не сползают куда-то вбок под влиянием штормовых влажных ветров исторического развития, как эти процессы шли и идут в более северных германских странах, где латинские по происхождению слова будто простудились и стали произноситься хриплым голосом.

Даже рот человека здесь имеет ясную романскую архитектуру, в отличие от готической германской или барочной английской архитектуры ротовой полости. Вот почему итальянский язык есть «избранный язык» (как есть «избранный народ») для вокальной, оперной музыки всех стран, и германец Моцарт писал свои оперы на итальянские либретто (тоже итальянский термин). То же самое и латинский язык, в силу его отчетливости и рациональности, был «избранным» языком для юриспруденции, медицины, философии…

Итак, Итальянский Космо-Психо-Логос в разных областях жизни и культуры обнаруживает эту структуру: индивидуум в пустоте, камень в сиянии. Сила каменной гравитации действует тут даже на небо, которое притягивается землей и нисходит, спускается на нее по своей благодати – в форме купола на итальянские храмы. Италия – космос нисходящей вертикали в отличие от Германии, которая – космос восходящей вертикали: сравните готический шпиль с куполом.