Георгий Егоров – Брелок желаний (страница 2)
***
У офиса пахло весной, мокрым асфальтом и корпоративным унынием. Я шёл не спеша – замеры были сделаны, заявки оформлены, а поезд на Смоленск ждал меня через три часа, с верной как налоговая пунктуальностью. Всё, как говорится, по классике: финальный вброс бумажек на стол, пара-тройка шуток у кулера и можно отчаливать домой – туда, где окна ещё пластиковые, но души живые.
Но не тут-то было.
У входа стояла машина. Не просто машина – а сам он, Шрек. Служебная «Тойота», цвета «мужик в командировке». Внутри, наверное, лежал портфель с бумагами, таблетками от давления и коробкой «Рафаэлло» для Юленьки. Этот чудовище приезжало стабильно раз в неделю. Проверял он не только отчётность. И не только бухгалтерию. Проверял он… скажем так, амортизацию мебели в кабинете начальницы московского филиала. То бишь Юленьки.
А уж Юленька встречала его как следует. С улыбкой, с кофе, и, как подозревал весь офис, с самоотверженностью, достойной Мадонны с младенцем. Только младенец был слегка лысоват, пузат, женат и имел двух детей – что, как ни странно, не мешало ему содержать любовницу и раз в год читать лекции о «профессиональной этике».
Дверь офиса в этот раз была приоткрыта. Хотя в такие моменты обычно запирается наглухо, а мне, как простому труженику сантиметра и угольника, положено сидеть на бордюре, запивая обиду «Липтоном» и прокручивая ленту, пока внутри кипит та самая корпоративная любовь. Обычно процесс занимал часа два, максимум – три. А тут… что-то не то.
Я вошёл.
Офис был пуст. Абсолютно. Ни Машки из бухгалтерии, ни Санька из отдела замеров, ни даже деда-охранника с вечным запахом чеснока. Всё вычищено. Как будто кто-то провёл противопожарную эвакуацию с элементами оргии.
Тихо, как в музее фондю.
И тут – звук. Скрип. Ритмичный. Пружинящий. Я подошёл ближе. Дверь в кабинет Юленьки – приоткрыта. На долю секунды я даже подумал: а вдруг они там бумаги считают, в отчётности погрязли, графики строят… но нет.
В кабинете, на кресле, как на троне, восседал Шрек. А сверху, в деликатной управленческой позе – Юленька. В светлом пиджаке. С серёжками. Без совести.
Я зажмурился. Настолько резко, что чуть не вывихнул бровь. Всё. Конец мечте. Карточный домик разлетелся, как конфетти на день рождения.
Юленька не была моей. Никогда. Но одно дело – понимать это. И совсем другое – видеть, как женщина твоей мечты скачет, как гимнастка на турнике, по пузу проверяющего.
Я вышел молча. Как побитый пёс. С тем самым выражением лица, которое бывает у мужчин после финала «Титаника» – боль, стыд, и внутренний хрип: «Зачем?!»
На улице дул ветер. Такой, знаете, весенний – с привкусом разочарования и сносом прически. Я сунул руки в карманы джинсов, которые, кстати, всё ещё держались исключительно на добром слове и силе трения, и нащупал брелок.
Тот самый.
Чёрный. С красной кнопкой.
Брелок, который я подобрал после инцидента с поп-дивой и самокатом. В то утро он казался просто диковинкой. Забавой. Я нажимал на кнопку – она проваливалась, возвращалась, щёлкала. Мелочь, но приятная. Типа как антистресс – только с привкусом криминала.
– Как же я хочу, чтобы Шрек сдох мучительной смертью, – вслух пробормотал я и нажал кнопку. Просто так. На эмоциях.
И, как и полагается, ничего не произошло. Мир продолжил вращаться. Пыль летела. Люди шли на обед. Даже воробьи чирикали, не подозревая, какую чушь я только что пожелал вселенной.
Поняв, что проверка затянется, я двинулся в кафе. Посидеть. Остыть. Попить кофе. Точнее, горячей воды с намёком на арабику. Заказал самый дешёвый латте, залез в телефон и стал листать «Авито», поглядывая одним глазом на часы.
Час прошёл.
Я вернулся к офису.
Уже издалека почувствовал неладное. Скорая помощь. Дверь приоткрыта. Люди шепчутся. Кто-то снимает сторис.
Я прибавил шагу, и в этот момент из офиса вышли два санитара с носилками. На них – нечто. Точнее, чехол. Плотный. Серый. Такой, какой выдают не больным, а тем, кто уже точно не пойдёт на поправку.
Они погрузили его в скорую. Дверь захлопнулась. Машина уехала.
Я влетел в офис. У стойки сидела Юленька. Плачущая. С тушью, которая стекала так, как стекают надежды с лица политтехнолога после выборов. Её плечи сотрясались, рядом – полицейский с блокнотом. Он что-то записывал, будто это не смерть, а заявка на доставку суши.
– Юлия Сергеевна, что случилось? – спросил я, с официальным придыханием. Притворился подчинённым, как будто час назад не говорил: «Пусть сдохнет тварь».
– А вы, простите, кто? – повернулся ко мне полицейский.
– Это наш сотрудник, – сказала Юленька, всхлипывая. – Матвей Смирнов. Замерщик окон.
– Так значит, на чём мы остановились… – снова обратился к ней полицейский, глядя в блокнот. – Вы утверждаете, что Егор Александрович пил кофе и ел печенье вприкуску?
Юленька кивнула. Губы дрожали, нос покраснел. Вид, как у лебедя, у которого отобрали болото.
– Да… подавился, – прошептала она. – Вроде бы…
И снова зарыдала. Горько. Протяжно. Прямо как в индийском кино, где жениха сбил автобус, а невеста случайно вышла за злодея.
В тот момент я понял: плакала она не о Шреке. Нет. Она рыдала о квартире, которую платит фирма. О статусе. О безлимитной карте. О московской жизни с мягкими креслами и Uber Black. О возвращении в Смоленск, в двухкомнатную с мамой и тараканом по кличке Витя.
Я посмотрел на неё. Такая нежная, такая хрупкая, такая… вдова в миниатюре.
А в кармане у меня снова щёлкнула кнопка.
Брелок.
Чёрный. С красной кнопкой.
И я подумал – а ведь, может, и правда? Может, я?
Хотя нет… Ну с чего бы? Просто совпадение. Печенье. Кофе. Нервы. Возраст.
Но внутри что-то дрогнуло.
А потом снова щёлкнуло.
И я вышел на улицу. Впереди – дорога. Домой. В Смоленск. С тайной, которую, возможно, никогда никому не расскажу. Или расскажу. Через пару глав.
Ведь, как известно, у каждого окна – есть замерщик.
А у каждой мечты – срок годности.
***
Домой я добрался без приключений. Ну почти.
Хотя, если называть вещи своими именами – с моим везением даже путь в булочную превращается в экспедицию с потерями. Но в этот раз всё выглядело довольно стандартно: вокзал, билет, чай в пластиковом стакане, и я – у окна, с рюкзаком, набитым формами, каталогами и какими-то непонятными бумажками, которые никто никогда не читает, но очень важно таскать с собой. Всё шло нормально. Минут тридцать.
А потом поезд встал.
Не в смысле "приехал на станцию" или "остановился по графику". Нет. Он просто встал – посреди поля, где даже вышки связи стоят, как старики на лавочке: есть, но толку никакого. Полустанок. Название, которого никто не выговаривает, а машинист, кажется, вообще не хотел здесь останавливаться.
Жара стояла такая, что в вагоне можно было открывать спа-салон. Люди начали потеть, как бутерброды в полиэтилене. Кто-то достал веер, кто-то расстегнул рубашку, кто-то проклинал всё РЖД целиком, включая их прадедов.
А я сидел, держа в руке тот самый брелок. Чёрный, с красной кнопкой.
Пальцы перебирали его машинально. Я смотрел в окно, а в голове крутилась одна мысль: "Ну что за жизнь, Господи, ну почему даже домой нельзя добраться без приключений?"
И вдруг сам с собой, почти вслух, выдохнул:
– Господи, сделай так, чтобы этот поезд до Смоленска доехал без остановок…
Сказал – и замер. Ну, чисто на всякий случай. Проверить, вдруг не совпадение?
Через пару минут, будто кто-то за кулисами дал отмашку, поезд рванул. Не просто поехал, а как будто кто-то под него фейерверки подложил. Доехали до Смоленска не за положенные пять часов, а за три с хвостиком, с ветерком и пониженной вероятностью сойти с ума. Окна были открыты, и прохладный воздух разносил по вагону запахи зелени, пыльной дороги и неожиданной свободы. Люди улыбались. Кто-то даже сказал: "Вот это сервис!" Я кивнул и машинально спрятал брелок глубже в карман.
Дома всё было на месте. Даже чересчур.
Брат – в наушниках, погружён в свой виртуальный мир, где спасение галактики почему-то важнее вынести мусор. Мама – на кухне, жарит что-то, что пахнет так, будто это последнее, что ты должен съесть перед Раем. Я прошёл по коридору, кинул рюкзак в угол и просто сел. Как будто день в Москве был не командировкой, а странной, слегка сюрреалистичной экспедицией. Отстёгивать ремень безопасности не требовалось, но внутренне – очень даже хотелось.
Утром я вернулся на работу. Обычный день. Или почти.
Первое, что бросилось в глаза – фотография Шрека.
На подставке, с чёрной лентой. Рядом ваза, в которой кто-то предусмотрительно всунул букет, будто пытаясь компенсировать десятилетия гнёта и производственного маразма одним флористическим жестом.
Я замер. В буквальном смысле. Потому что, несмотря на весь трэш, что происходил до этого, увидеть Шрека мёртвым – это было… как если бы вдруг выяснилось, что бухгалтерия умеет летать.
В офисе стояла тишина. Ненормальная. Даже Витёк из отдела снабжения, который обычно в девять утра уже орал в трубку так, будто спасал мир, сидел молча, глядя в монитор, будто там трансляция с Марса.