Георгий Егоров – Аномалия, рожденная смертью 2 (страница 1)

Георгий Егоров

Аномалия, рожденная смертью 2

ГЛАВА № 1 «РЕЙДЕРСКИЙ ЗАХВАТ»

– Их прессуют… чёрные… – прохрипел голос в телефоне… – Всё перекрыто… Мы не можем выйти…

Звонил один из моих осведомителей – терпила с голосом, как у щенка, которого заперли в вольере с питбулями.

Ситуация была ясна. Захват рынка, передел, границы влияния поползли и, судя по всему, не в нашу сторону. Комар, смотрящий за рынком, молчит. Его либо выкинули с рынка, либо лежит холодный, укрытый чем-нибудь сверху.

Я выехал в сторону рынка раньше, чем навигатор успел пикнуть. Мотор взвыл, как будто сам знал – сейчас будет снова жара. Руль дрожал, резина подвывала, в зеркале – шлейф пыли.

Мой номер набрали не из любопытства. Этот рынок входит в мою зону. Я Фёдор. Прозвище – Школьник. Не из-за любви к учебе и школе. Просто в школе выглядел так, будто меня помотала жизнь, и я вернулся с ночной, заводской смены. Но я могу сломать челюсть под тремя углами сразу, так как силище в моих руках – аномальное. Когда-то, это погоняло дал мне один вор – Тимир Железный, который увидев меня, не поверил, что я учусь в школе. Вот так и прилипла погремуха.

И сейчас я, вместо того чтобы сидеть в центре и решать вопросы посерьёзнее, снова еду разруливать какую-то сцену из фильма про тупых с битами. Хочется спросить: ну, где, мать вашу, взрослые люди? Где профи?

Но всё, о чём я думал, пока летел на западный вход рынка – где Комар? Он не из тех, кто просто так исчезает. Его прикрывает наш ЧОП. А эти кавказские герои решили, что теперь можно вот так – вломиться в чужой двор?

С тех пор как я положил Кириллыча, кулинара с психозом, что увёз меня драться в Китай, прошел год. С тех пор Москва стала похожа на дырявый дуршлаг: всё течёт, всё воняет, и никто не знает, кто моет посуду.

Кавказское гостеприимство у них, говорят. Да не надо мне их приветствий. Я их даже на поминках видеть не хочу. Пусть сидят у себя и принимают гостей, как могут, а к нам ехать не стоит, а не то короткий разговор и кулак в челюсть. Пусть едут удобрять землю.

У западного входа я припарковался без проблем. Вышел так, как будто просто за шаурмой. Один «чурка» стоит на шухере, зевает, как будто сторожит хлебный ларёк, а не переворот и захват рынка.

– Уважаемый! Не подскажешь, как отсюда пройти в библиотеку? – начал я разговор и быстрым шагом приближался к стоящему на «фишке» кавказцу.

– Иди от суда быстро, – сказал кавказец с жестким акцентом и почему-то повернул голову в противоположную от меня сторону, наверное, искал кого-то. Это и была его ключевая ошибка. Одним точным ударом я отправил его в глубочайший нокаут, из которого он выйдет еще не скоро. Челюсть аж хрустнула под ударом моей руки, однозначно придется ему кушать некоторое время только протертую пищу.

К помещению охраны я не пошёл. Там или уже все под стволами, или наложили в штаны и по домам. Я побрел в администрацию. И она, как всегда, не подвела.

На крыльце – двое. Кавказский стиль, биты, лица будто вот-вот начнут рожать. Один говорит по рации, потом клацает ею по перилам.

– Ну, здравствуйте, – пробормотал я и щёлкнул шеей.

Я обожаю драки. Честно. Не потому, что крутой. Просто я – «читер». В драке для меня время замедляется. Они – в слоу-мо, я – как сцена из ускоренного Тарантино. Пи этом у меня кулаки наливается такой тяжестью, что сила удара увеличивается в десятикратном размере. После клинической смерти и комы, всё стало другим. Никто об этом не знает. Те, кто знал – уже под землёй. Спасибо, Кириллыч. Гори в аду второй раз.

– Брат, ты кто такой? – услышал я.

И уже летит бита. Я шагнул в сторону и выбросил кулак ему в нос. Треск, кровь, приземление. Первый даже не понял, что уже в ауте.

Второй отшатнулся. Кавказская гордость – это диагноз. Особенно на людях. Рыкнул, прыгнул, поднял биту, но было поздно. Я поднырнул, пробил в солнечное сплетение, он сложился, как складной табурет. Я добил его ногой в челюсть.

Меньше минуты. Два тела. Две ошибки.

Я вошел в здание. Внутри – тепло. Такое, что холод по спине идёт.

Все – бухгалтера, кассиры, директор – сидят, как на ёлке в садике. Только без гирлянд.

На кресле сидит дед с бородой, в одной руке пистолет, а в другой – чётки. Улыбается. Как будто это не захват рынка, а парилка.

– Ты хто такой? – спросил он у меня.

– А ты кого ждал?

– Я ждал крыша этот рынок. Ты крыша?

– Допустим. Дальше что?

– Теперь я хозяева. Уходи. Забирай свой паганый людей.

Он даже имя своё назвал – Исса Сухумский. И тут же дал отмашку автоматчикам. Щёлкнули затворы.

Вот тут и началась моя любимая часть.

Всё замедлилось. Как в старом кино без звука. Один передо мной, второй – левее, за прилавком. Руки на спусках. Уверенность в глазах.

Я дернулся вниз, к стволу. Захватил его, выстрелил – в пах. Первый падает, орёт. Второй не понял, но уже поздно. Я рывком приблизился к нему, локоть в висок, потом коленом в лицо. Кровь на полу, на стенах, на мне. И всё. Тишина. Остались только Исса и его борода.

Он поднимается. Пистолет в руке, лицо мокрое, дрожит.

– Ты нэ знаэшь, кто я? Я от Джабраила…

– А я от Кириллыча. Но он уже гниёт, – отвечаю и выворачиваю ему руку с пистолетом.

Крик. Падение. Стол ломается. Исса валяется, раскинувшись, как дохлая чайка на помойке.

– П-подожди… можно договориться… – шепчет он.

– Уже договорились.

Я беру его за шею, втыкаю в стол. Раз. Два. Третий. Его черепушка не выдерживает и раскалывается как арбуз.

Женщины визжат. Кто-то блюёт. Всё как положено.

– Слушайте сюда, – говорю спокойно. – Рынок мой. Был. Есть. Будет. А этот… – пинаю Иссу, – пусть лежит. Те, кто за ним приедут, будет им напоминание.

Беру телефон, набираю быстро заученный наизусть номер.

– Ворон, ты?

– Слушаю. Что там? – раздался спокойный голос Ворона.

– Уборка. По-тихому. Привези управленца на рынок. Комара больше нет.

– А черные?

– Передумали.

Выхожу на улицу, морозная осень, запах шаурмы, и автоматчик без лица в пяти метрах.

И знаешь, что я чувствую? Спокойствие. Покой.

И как трещит где-то вдалеке первая ниточка войны.

Если он и правда от Джабраила – они придут. Все. Ну и пусть.

Пока я жив – они дохнут. И так будет всегда.

«РАПИРА. СТАРЫЙ ДРУГ»

Он всегда выглядел с иголочки. Настоящий щеголь, один из тех редких мужчин, которые даже в пенсионном возрасте ходят в отглаженных брюках, с поясом не на животе, а на талии. Когда у других пуговицы уже отчаянно цепляются за последние нити ткани, он всё так же щеголял в одежде, будто только что вышел из бутика, где продавцы молчат, а ценники стыдливо прячутся за лакированной стойкой.

Он не просто любил хорошие вещи – он к ним относился с пиететом. Как к коллекционным сигарам или женщинам, которых не трогают руками, а разглядывают медленно, внимательно, будто слушая глазами.

Но главной его страстью был запах. Ароматы были его слабостью, излишеством и почти извращением. Он скупал флаконы десятками: швейцарские, французские, арабские – от тех, что пахнут вечерними костюмами, до тех, что оставляют шлейф, как после визита аристократа с пистолетом в бархатной кобуре. Он разбирался в нотах, базе, раскрытии, говорил о них так, будто обсуждает живопись эпохи барокко. От него всегда пахло богато, тихо и долго. Как от старого сейфа, в котором – золото, гильзы и грамоты за заслуги перед сомнительными структурами.

– А-а-а, Федя! – растянулся он в улыбке, как будто я только что вернулся с войны, а он – единственный, кто дождался. – Молодец, что приехал. Дело есть. Через неделю выходит «Гвоздь». Он тебе как отец. Не забудь. Встретить надо, как положено. Со всеми почестями.

– Встречу, конечно, – кивнул я. – Он ведь мне как родной.

– Ну и хорошо, – сказал он, и это было почти как «аминь». Обошёл стол, что-то достал из-под папки, взглянул на документ, как сапёр на подозрительный провод.

– А что у тебя по Химмашу? – спросил он, не поднимая головы. – Район жирный, а там китайцы во всю лезут. Нашим, русским, уже и дышать не дают.

– Работаю, – сказал я, садясь в кресло, которое скрипнуло подо мной, как старая лошадь перед рывком. – Там наскоком не возьмёшь. Там думать надо, планировать. А то всё быстро в дерьмо обернётся.

Рапира хмыкнул, полуулыбкой, в которой читалась нежная ностальгия по тем временам, когда стратегией считалась «бита в багажнике».

– Ты, Федя, не тяни резину. Подключай всех, кого надо. Мне этот район нужен. У меня под него идея. – Он поднял ладонь. Я пожал её – сухую, жёсткую, как кусок сушёной говядины в перчатке. Это была рука человека, у которого совесть давно уволилась, оставив вместо себя грамотного адвоката.