Георгий Демидов – Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом (страница 24)

Николай Кириллович Ефремов — директор их института, академик, близкий и старинный друг Трубникова.

— Но как же?.. — Несмотря на смутное и не высказываемое вслух ожидание этого ареста, известие было тяжелым ударом и для Ирины, но ее изумление относилось к другому: она была в институте до конца рабочего дня, но ничего не слышала о том, что директор взят.

Это объяснялось просто. Было известно, что Ефремов должен выехать ночным поездом на несколько дней в Москву. Провожать себя на вокзал Николай Кириллович никогда не позволял, и все думали, что он уехал. Действительную причину отсутствия Ефремова кроме спецчасти знал, вероятно, только Вайсберг — секретарь партийной организации института, с лица которого весь день не сходило выражение плохо скрываемого торжества.

Вайсберг был вечный аспирант, выдвинутый несколько лет назад в аспирантуру по комсомольской линии. В бытность студентом электротехнического института он входил в состав вузовского треугольника. Это дало ему возможность не отягощать себя даже тем анекдотическим минимумом знаний, которым могли обеспечить тогдашние дальтон-планы[11] и бригадные методы обучения.

Из райкома партии и даже горкома не раз намекали руководителям ФТИ, что подход к оценке формальных данных, необходимых для присвоения ученой степени руководящему партийному работнику, не может быть таким же, как и для других ее соискателей. Но невежество Вайсберга выходило за все границы, и он уже два раза провалился на защите кандидатской диссертации.

Мелкий и неумный человек, Вайсберг считал главной причиной своих неудач засилье в институте чуждых элементов. Коньком объединившихся вокруг партийного секретаря невежественных карьеристов и бездарных тупиц теперь стала бдительность.

— А когда же ты узнал о… Николае Кирилловиче?

Трубникову позвонила жена Ефремова. Около шести вечера и с уличного автомата. Целый день не решалась это сделать — боялась, что телефонный разговор подслушают и она может навлечь на своих друзей обвинение в сочувствии к арестованному. «Конспирантка…» — криво усмехнулся Алексей Дмитриевич.

Ирина встала:

— Я схожу к Марье Васильевне.

— Не надо. Я только что от нее.

В квартире Ефремовых разгром. Пол в кабинете Николая Кирилловича сплошь устлан его книгами и бумагами. Ящики и шкафы выпотрошены. Мария Васильевна рассказывая, что произошло ночью, все время извинялась, что не прибрано. Домработницы они не держат, а сама она с раннего утра отправилась в областное управление НКВД. Долго сидела в очереди к дежурному по Управлению, но очень довольна его приемом. Любезный человек, культурный и вежливый. Сказал, что если Ефремова уверена в невиновности своего мужа, то ей и беспокоиться нечего. Он вернется, как только недоразумение выяснится. На вопрос о передаче ответил, что тюрьма передач не принимает, так как обеспечивает арестованных, решительно всем необходимым. Но деньги, до пятидесяти рублей, она перевести мужу может. Это на папиросы, зубной порошок и тому подобную мелочь, которую арестованные приобретают в тюремной лавке.

Сообщение о лавке подействовало на старушку особенно успокоительно. Она сразу же узнала, где и как переводятся деньги в тюрьму НКВД, и уже сделала это. Мария Васильевна всегда была недалекой, но удивительно деловой и расторопной женщиной.

— А как Николай Кириллович?

— А он, по словам жены, был очень испуган, подавлен и растерян. Во время обыска имел вид обреченного и уходил как на казнь. Сказал в дверях: «Прощай, Маша. Не поминай лихом». Но Марья Васильевна даже не заплакала. Считает все происшедшее каким-то недоразумением, которое непременно и скоро выяснится. Особенно убедил ее в этом разговор с дежурным офицером.

— А может быть, оно и в самом деле так?

Трубников покачал головой. Это можно было бы предполагать, будь арест Ефремова единичным или хотя бы редким явлением. Но аресты теперь носят массовый характер. Их лавина катится, непрерывно наращиваясь, уже много месяцев. Такие действия не могут быть результатом недоразумения или ошибки. Против подобного допущения говорит и та закономерность, которая, хотя и смутно, улавливается в действиях НКВД. Эта закономерность, правда, не только ничего не объясняет, но делает политику репрессий совершенно непонятной, если пытаться определить ее конечную цель. Ведь хватают, как правило, самых ценных и нужных стране людей. Вот и в их институте почти все арестованные — талантливые и эрудированные ученые и инженеры. Напрашивается нелепый, но несомненный пока вывод — деловая ценность и есть тот главный признак, по которому отбираются жертвы НКВД. Есть и другие признаки, менее общие. Например, социальная или национальная принадлежность. В этих случаях критерий деловой ценности выражен менее отчетливо, но все равно почти всегда он проявляется. Не было заурядных работников ни среди немцев, которых в их институте не осталось ни одного, ни среди людей чуждого социального происхождения, из небольшого числа которых сегодня на свободе один только он, Трубников.

Алексей Дмитриевич говорил медленно и глухо, как будто с трудом подбирая и произнося слова. Арестовывают, правда, и не иностранцев, и никаких не бывших, и никак уж не корифеев, а просто молодых, начинающих ученых. Но и тут тот же закон — бездарным и посредственным ничего не угрожает. И вовсе не потому вне опасности Вайсберг и его компания, что на всех перекрестках они трубят о своей преданности и бдительности, состоят в партии и комсомоле. Среди арестованных есть члены большевистской партии с дореволюционных времен. Тот же Ефремов состоит в ВКП(б) с середины двадцатых годов. Даже эпопея знаменитой Промпартии обошла его стороной…

Сердце Ирины сжималось от тоскливого страха. Ее Алексей подходит под все признаки, по которым выхватывает из жизни людей какая-то непонятная, но жестокая и неотвратимая сила. Он — выходец из дворянской семьи, сын высокопоставленного царского чиновника, много лет находился в эмиграции. Крупный ученый, известный далеко за пределами Союза своими работами по физике низких температур.

Стыл на столе нетронутый ужин. Ирина сделала над собой усилие. Надо идти кормить и укладывать Оленьку. Вот и сама она выкатилась из своей комнатки с цветастым абажуром в руках: «Пап, повесь кьёкодила…»

— Алеша, повесь, пожалуйста. Я обещала Оле, что ты это сделаешь.

Алексей Дмитриевич очнулся от тяжелых мыслей, увидел расписной колпачок, который протягивали ему две маленькие ручонки, и невольно улыбнулся. Тяжело поднялся с кресла и прижал к себе дочурку:

— Что ж, пошли искать монтерский инструмент…

Ирина уступила просьбам Оленьки не гасить сегодня лампочку под волшебным абажуром, пока она не уснет. Это было нарушением правил, и мать ожидала, что ребенок долго не будет спать. Получилось, однако, наоборот. От пристального разглядывания светящихся картинок и цветных теней глаза у девочки утомились и начали неодолимо слипаться даже раньше обычного. Не помогло и отчаянное сопротивление. Девочка удерживала полуоткрытым один глаз. Он никак не мог оторваться от размытого, но такого интересного изображения в углу под потолком. Зубастый и зеленый Крокодил Крокодилович в углу перешел уже на другую стену, а его хвост, Кокоша и Тотоша еще оставались на прежней. Девочка попыталась показать на забавные тени ручкой: «Кьёко… кьё…» — но и второй глаз закрылся совсем, а ручка беспомощно упала.

Ирина долго, не отрываясь, смотрела на уснувшего ребенка. К чувству материнской нежности давно уже примешивалась горечь тревоги и обиды на что-то тупое и злобное, что мешало работать, спокойно жить, растить детей. Сегодня это чувство было особенно острым и сильным.

Обычно Трубниковы долго работали по вечерам. Он — в своем кабинете, она — в спальне над переводом или рукоделием. Но сегодня они сидели вдвоем за столом. Ужин так и остался нетронутым. Молчали и думали каждый об одном и том же. Старые часы на стене мелодично вызванивали час за часом. Ирина подошла и обняла его голову с седеющей на висках, но еще густой шевелюрой:

— Алеша, ты знаешь… Я с тобой всегда, до конца… Что бы ни случилось…

Он накрыл своей большой ладонью ее маленькую руку, но опустил голову еще ниже. Она знала, что теперь надо уйти, оставить его одного.

— Спокойной ночи, Алеша…

Но именно покоя и не было сейчас. Ирина лежала на своей узенькой кровати почти рядом с ребенком, безмятежное дыхание которого было едва слышно. От мысли, что в любую минуту страшный звонок в передней может разорвать тишину квартиры, она вся холодела. Чувствовала, как цепенеет от ужаса.

Алексей Дмитриевич тоже не спал. Ондумал о Ефремове, о своей давней дружбе с ним — их связывала многолетняя общая работа, о своей нелегкой и сложной жизни. Пытался определить, сумел ли он довести до конца что-нибудь из задуманного. Выходило, что почти ничего. Всюду Трубников чувствовал себя начинающим, несмотря на прожитые сорок три года, — в своей науке, в создании громадной лаборатории, в написании капитального научного труда. Даже в семейной жизни. Шевельнулось чувство запоздалого сомнения, не совершил ли он ошибки, изменив принятому в молодости решению навсегда остаться одиноким? Тогда не было бы тепла супружества и отцовства, согревших его суровую жизнь, но не было бы и гнетущего чувства ответственности за судьбу своих близких. Что как не малодушие могло быть источником подобных сомнений? И усилием воли он отбросил эту мысль.