Георгий Данелия – Кот ушел, а улыбка осталась (страница 22)

Дядю Изю сыграл знаменитый израильский комик Яков Бен-Сира (он говорил на иврите). Дублировать его я попросил пригласить нашего Геннадия Хазанова.

— Сняли другого актера, а Хазанова зовем озвучивать? Не согласится, — сказала Таня Саулкина (ассистент по актерам).

— А ты попробуй.

— И чем я его заинтересую, нашей ставкой? Позвоните сами, Георгий Николаевич.

Я позвонил. Геннадий согласился. В назначенный день ровно в восемь утра Хазанов был на тонстудии. Озвучивал полную смену (восемь часов). Искал слова, точные интонации, предложил уйму вариантов. Получилось хорошо. Я поблагодарил Геннадия, и мы попрощались.

На следующий день приезжаю на озвучание, а там уже меня ждет Хазанов.

— Георгий Николаевич, можно кое-что интересней сделать. Понимаю, у вас график, но, если будет окно, давайте перепишем.

— Зачем ждать «окна»? Прямо сейчас и начнем, — сказал я.

Писали почти до конца смены. Геннадий, как и вчера, все время искал. Переписали все, что записали до этого. И не напрасно! Получилось еще лучше!

На следующий день приезжаю, там опять Геннадий.

— Не пугайтесь! Я всего на пять минут. У меня самолет в 10.15, я в Уфу на концерт лечу. Георгий Николаевич, думаю, будет точнее, если дядя Изя на свадьбе закричит не «стойте, господа!», а «стойте, евреи!».

У Геннадия действительно не было времени, и мы переписали только одну реплику.

Но самым сложным было озвучание Мераба. Во время съемок Жерар говорил по-английски, а у нас в фильме Мераб должен был говорить по-грузински, по-русски и кое-где по-английски. Мы понимали, что, если где-то будет озвучено не синхронно, фильм можно считать не состоявшимся. И поэтому скрупулезно, не допуская ни малейшей оплошности, записывали эпизод за эпизодом. Мы старались сдублировать так, чтобы даже у специалистов было впечатление, что звук записан синхронно.

Мераба и Яшу озвучил грузинский актер Мурман Джинория. У Мурмана такой же бархатистый баритон, как и у Жерара Дармона, и, где Жерар говорит по-английски, мы оставляли оригинальную запись.

Когда фильм вышел на экраны, никто не верил, что актер, который играет Мераба, не грузин. Даже в Грузии. И кто-то распространил слух, что истинная фамилия Жерара Дармона — Жордания. Ибо Жерар Дормон внебрачный внук Ноя Жордания. (Ной Жордания — лидер грузинских меньшевиков.)

И это не только потому, что Мурман Джинория его так великолепно озвучил, но и потому, что Мераб в исполнении Жерара Дармона ходит, стоит, садится, жестикулирует точно так, как это делал бы грузинский таксист. Жерар многое увидел, когда был в Тбилиси (ну и я ему кое-что показал).

Композитором на фильме «Паспорт» был Гия Канчели, свою музыку он записал с большим оркестром, и копию мы отправили в Париж. Дня через три позвонил Константин и говорит, что музыка не подходит.

— Как не подходит? Мы здесь этой музыкой хвастаемся, даем всем слушать.

— Костя наверняка опять все склеил по-своему! — сказал Зураб.

И мы с ним полетели в Париж. Сели смотреть. Посмотрели. Зураб оказался прав. Константин склеил все по-своему. И естественно, не все музыкальные номера оказались на своем месте. Так, музыка, написанная для пролета над горами, лесами и церквами в их монтаже, оказалась на кладбище. А самого пролета вообще не было.

И еще, с первого же кадра мне стало не по себе. И отец, и Инга, и дочка, и проводник, и Моше, и Сеня говорили по-французски, с прононсом и картавя, чужими, незнакомыми голосами. Для меня это было настолько фальшиво, что я с трудом досмотрел до конца. Я спросил Константина, нельзя ли, чтобы и во Франции в кинотеатрах шел многоязычный вариант, с субтитрами? Константин ответил, что с субтитрами во Франции не принято. Что поделаешь? Слава богу, мои родственники, друзья и знакомые этот вариант не увидят никогда.

Мы показали Константину наш вариант с подложенной музыкой (кассету мы привезли с собой).

— Так лучше?

— Так лучше.

— Тогда так и монтируй. Только обязательно точно так.

И мы улетели.

Через несколько дней Зураб радостно сообщил: из Парижа звонил Константин и сказал, что наш фильм берут на Каннский фестиваль в программу «Перспективы французского кино». И он приглашает меня на неделю в Канны, оплачивает гостиницу, билеты и суточные.

— Он хотя бы что-нибудь поправил в этом своем варианте? — спросила Таня Егорычева (мой постоянный монтажер).

— Говорит, не успел.

Я позвонил Константину, попытался его убедить не показывать свой вариант на «Перспективе», а набраться терпения и показать на Берлинском фестивале наш, многоязычный.

— Если я скажу Филиппу и Жерару, что мы не едем на Каннский фестиваль, они меня кастрируют, а потом сами повесятся!

Французский вариант фильма представлять на Каннский фестиваль я не поехал. Мало того, я позвонил всем членам нашей делегации и попросил, чтобы они там фильм «Паспорт» не смотрели. Не исключено, что я был не совсем объективен. Олег Янковский, который принял приглашение Константина и побывал на этом фестивале, сказал, что просмотр прошел неплохо, была хорошая пресса, а в разделе «Перспективы французского кино» фильм «Паспорт» получил главный приз.

Между прочим. Сейчас я понимаю, что Константин Александров был неплохой продюсер. Человек способный и со вкусом, он ни разу не предложил мне снять то, что не соответствовало моему стилю. После того как фильм был готов, мы с ним подружились.

В октябре 1990-го меня пригласили в Одессу на фестиваль «Золотой Дюк». Перед этим я решил поехать в Астрахань, где режиссер Никита Орлов снимал фильм нашего объединения «Призрак». Якобы по работе. А на самом деле порыбачить. Там работали мои друзья — директор фильма Эдик Белоусов и его заместитель Гена Давыдов. Они предоставили мне лодку, удочки, спиннинг, и я с раннего утра до вечера ловил рыбу. Вечером отдавал улов в ресторан, там рыбу жарили, и я всех угощал, а меня угощали черной икрой (браконьерской).

А было время, когда я ел черную икру ложками. В 43-м году, мне было тринадцать лет.

Мою маму, меня и нашу домработницу Наташу война застала в деревне Дигоми, под Тбилиси. Там мы каждое лето отдыхали у сестры моей мамы Верико Анджапаридзе. Отец в то время под Москвой строил под землей секретные объекты. В мае 43 года из Москвы в Тбилиси приехала мамина подруга Катя Левина (кинокритик) и рассказала, что отец от нас скрывает, что очень болен, у него открытая форма туберкулеза.

— Как он там один? — заволновалась мама.

И решила ехать в Москву. Одна. А мы с Наташей должны были остаться в Тбилиси.

— Мама, я тебя одну, беззащитную, не пущу! Если ты меня с собой не возьмешь, я в Москву пешком приду, — пригрозил я.

Мама понимала, что это не пустые слова, она знала, что я со своим другом Шур-Муром готовился бежать на фронт и, только чтобы не бросить ее одну в Тбилиси, в последний момент отказался от этой затеи. И мама взяла меня и Наташу с собой.

Родственники и друзья в дорогу собрали нам десять бутылок водки, сказали, что под Мичуринском (на юге России) водку можно выгодно поменять на сливочное масло (лучшее лекарство для больных туберкулезом).

Мой дядя Миша Чиаурели достал нам три билета в мягкий вагон, и мы поехали к папе в Москву. Поезд был набит битком. Пассажиров было много. Купе забиты, багажные отделения тоже. Люди ехали в коридорах, в тамбурах, на крышах. На всех станциях подсаживались. В наше купе в итоге набилось девять человек. До Москвы ехали восемь суток.

Проводник предупредил:

— В окно не высовывайтесь и ничего не хватайте, граждане.

И объяснил, что на крыше немало бандюг. Они на палочке с веревочкой спускают папиросу или бутылку портвейна в авоське, человек открывает окно, высовывается, тянется за предметом, его хватают, вытягивают на крышу поезда, раздевают и выбрасывают на ходу.

— В нашем поезде двоих дернули и выкинули.

Ехали через Баку и Махачкалу. Медленно, с большими остановками. Иногда стояли сутки, двое. Чем дальше отъезжали, тем больше появлялось разрушенных зданий, нищих, инвалидов на колясках, беспризорников (мальчишек и девчонок). У беспризорников на шее висела банка на веревочке из-под тушенки (ее Америка присылала по ленд-лизу). Самая большая их ценность. В эту банку пассажиры бросали им остатки еды.

На пятый день за окном поплыли разрушенные города, станции, мосты. По восстановленным наспех мостам ехать было страшно, казалось, что летишь в воздухе. Восстанавливали их скупо, без ограды, только узкую проезжую часть.

На станции разрушенного города Мичуринска мама поменяла две бутылки водки на масло. Когда поезд тронулся, к нам в купе пришли двое в форме НКВД (энкавэдэшники ехали в последнем вагоне, и им кто-то уже донес). Предъявили документы. Попросили маму показать наши вещи. Мама показала. У нас с мамой был один чемодан. Его вытащили из багажного отделения.

— А еще какие ваши вещи?

— Еще тот, фанерный, — подсказала тетка, которая подсела в Орджоникидзе.

— Это не ее, это мой, — сказала Наташа.

— Там разберемся.

Чемоданы забрали.

— Извините, товарищи, в чем дело, за что? — спросил Вахтанг Долидзе, администратор Театра Марджанишвили (он ехал в нашем купе).

— За спекуляцию.

— Гражданка, пройдемте, — энкавэдэшник взял маму за локоть.

— Руку отпусти, гад! — кинулся я к нему.

— Пацана уберите!

Долидзе обхватил меня руками.

— Пустите, — я начал вырываться.