Георгий Данелия – Кот ушел, а улыбка осталась (страница 2)
Симпатичные грузины бесстрашно входят в зал, подходят к таможеннику. Первым предъявляет свой багаж на досмотр лысый грузин. (Большой чемодан и маленький.)
Таможенник неловко открывает маленький чемоданчик, и из чемоданчика на пол с грохотом летят картонные брикеты.
Пассажиры быстро ложатся на пол и прикрывают головы руками.
Автоматчики на балконе вскидывают автоматы.
Симпатичный лысый грузин, мгновенно подняв руки вверх, истошно кричит приятным голосом.
Лысый грузин:
— Не стреляйте, господа! Итс нот бомбс!
Нелысый грузин без усов тоже мгновенно поднимает руки.
Нелысый грузин (тоже приятным голосом):
— Джентльменс! Ви а нот террорист. Ви а гуд сценарист!
К симпатичным грузинам подходит полицейский с умной собакой.
Умная собака обнюхивает сигареты и говорит полицейскому приятным бархатистым баритоном.
Умная собака (немецкий):
— Ложная тревога, лейтенант. Это табак, плохой — опилки и всякая дрянь.
Умная собака переводит свои коричневые глаза на симпатичного лысого грузина и говорит на русском, с легким акцентом:
— Ты бы лучше бросил курить, а не пить, хер Данелия. И не обижайся, дорогой, «хер» по-немецки — господин, а не то, что ты думаешь.
Нелысый грузин (тихо):
— Нет уж. Пусть лучше курит...
В 86 году мы с Резо Габриадзе летели в Израиль изучать материал и писать сценарий для фильма «Паспорт». На месяц я вез с собой 60 пачек сигарет «Аполлон».
В конце семидесятых я летел в Италию через Вену. В «Шереметьево 2» передо мной проходила паспортный контроль семья, уезжающая в Израиль: муж, жена, дети (две девочки и мальчик) и старик лет восьмидесяти. Все прошли. Протянул свой выездной документ (серую бумажку с фотографией) в окошко и старик. Пограничник начал внимательно ее изучать: смотрит на бумагу, потом на старика, опять на бумагу и снова на старика. И так минут пять. Потом снял телефонную трубку, что-то сказал тихо. Старик побелел, начал шарить по карманам, достал дрожащей рукой валидол.
— Проходите, — пограничник поставил штамп и возвратил старику его документ.
В самолете я оказался рядом с ним. Старик сказал:
— Я фронтовик, до Кенигсберга дошел, но так страшно мне никогда не было. Я подумал: а вдруг он меня не пустит! Конец! Квартиру сдали государству, с работы уволили, паспорта нет. Родных больше не увижу! Никогда!
Тогда для тех, кто решил уехать в Израиль и пересек границу, дороги назад не было. Туда уезжали навсегда!
Много позже мы с Резо Габриадзе придумали такую историю.
Грузин был женат два раза. Первая жена была еврейка (она скончалась), а вторая — грузинка. От первой родился сын Яша, от второй Мераб. Яша уезжает с семьей в Израиль. Мераб его провожает. В Москве в аэропорте Мераб захотел выпить с братом на прощание по бокалу шампанского. В буфете с нашей стороны алкогольных напитков не было (антиалкогольная кампания), а за паспортным контролем было все — там заграница. Мераб по выездному документу брата (они очень похожи) прошел паспортный контроль (пересек границу), купил бутылку шампанского, но обратно его не пустили. И он вынужден лететь в Вену и там обратиться в советское посольство. А дальше его бесконечные мытарства по разным странам. И тюремные фотографии — фас и профиль.
Действие предыдущего фильма «Кин-дза-дза!» происходило на далекой планете Плюк. Слетать на этот Плюк нам не довелось, но, поскольку и другие там не бывали, мы могли придумывать и показывать все, что в голову придет. Израиль в то время для нас был такой же далекой планетой, как Плюк. Мы о нем мало что знали. Но теперь давать волю фантазии было сложнее: нас могли уличить. И для того, чтобы написать сценарий, надо было побывать в Израиле. Посмотреть, что там и как.
Дипломатических отношений с этой страной у СССР не было, и командировать нас туда никто, кроме Общества дружбы с зарубежными странами, не мог. Председателем этого общества была первая женщина-космонавт, очаровательная Валентина Ивановна Терешкова. Мне посоветовали обратиться к ней. Встретила она меня приветливо и сказала, что ближайшая делегация в Израиль планируется только в следующем году. Но в конце лета в Иерусалим поедет на гастроли Омский хор, и она может устроить, чтобы и я поехал вместе с ним. Запишут как солистов, но суточные платить не смогут. Коллектив хороший, девчата не дадут с голода умереть. Ну и с собой можно консервы взять.
И я представил такую картинку. Иерусалим, на сцене концертного зала Омский хор. Статные, кровь с молоком, сибирячки исполняют песню «Степь да степь кругом...». Среди них — маленький лысый грузин, в шелковой красной рубашонке и желтых хромовых сапожках, старательно открывает рот. А сидящий в зале бывший ведущий советский кинокритик говорит бывшему советскому сценаристу:
— Вон тот маленький, зелененький — это переодетый кинорежиссер Георгий Данелия.
— Вижу. Ну что ж, теперь и ежу ясно, кто он и почему его так часто на фестивали посылают, — говорит бывший советский сценарист.
Между прочим. В Канаде на следующий день после показа фильма «Мимино» ко мне в гостиницу пришла журналистка. Она расспрашивала меня о кино и литературе, архитектуре и живописи, о любви и судьбе человечества. (Она говорила по-русски с приятным акцентом.) Ей нравилось, как я отвечал, она смеялась над моими шутками. Меня трудно разговорить, но у нее, молодой и привлекательной, получилось.
А на следующий день в газете, на последней странице, появилась моя маленькая фотография, под которой было написано: «...ни по одежде, ни по манере поведения советский режиссер Георгий Данелия не похож на агента КГБ, каким он на самом деле является...»
Но стать солистом Омского хора мне не довелось. Кинорежиссер Андрей Кончаловский в Москве познакомил меня с крупным американским продюсером Менахемом Голаном. Менахема сюжет заинтересовал, и он предложил писать сценарий в Израиле. Я позвонил в Тбилиси Резо Габриадзе и уговорил его поехать со мной на месяц в Израиль и там написать синопсис.
— Но только на месяц, не больше. У меня театр, — предупредил Резо.
Менахем улетел, а через неделю пришло приглашение на Данелия и Габриадзе и два билета первого класса в Тель-Авив.
В то время уже началась горбачевская перестройка. Коснулась она и кино. В мае 1986 года в Кремле прошел Пятый съезд кинематографистов, революционный. Впервые за всю историю Советского Союза делегаты съезда отказались голосовать за список, одобренный в ЦК КПСС. Они потребовали, чтобы каждого кандидата в члены Правления обсудили индивидуально, а голосование было бы не открытым (списком), а тайным. И добились своего. А потом, когда подсчитали бюллетени, оказалось, что никто из признанных кинематографистов в это правление не попал. А я попал в правление, хотя считался признанным. Почему, не знаю. Скорей всего, про меня забыли. (Моего друга, в то время самого известного в мире советского кинематографиста Сергея Бондарчука, не выбрали даже делегатом этого съезда.)
После съезда выпустили на экран лежащие на полке запрещенные фильмы. Заменили министра кинематографии, первого секретаря Союза кинематографистов, директора «Мосфильма» и многих других. И когда мы с Резо появились в Госкино с приглашением и билетами, там никто не знал, кто останется, а кого заменят. И нам сказали:
— Летите куда хотите. Перестройка!
— А переводчик, а суточные?
— Нет у нас денег! Переводчика и суточные пусть вам евреи дают, раз уж они такие богатые.
Перед отъездом в Израиль я был у Сергея Бондарчука.
— Сколько просить за сценарий? — спросил я его.
— Проси сто тысяч долларов.
— Долларов?!
— Долларов. Подожди. — Сергей достал из ящика коробку. — Это у тебя какие часы? — спросил он.
— «Полет». Подарок любимой женщины.
Сергей открыл коробку, извлек из нее часы с массивным золотым браслетом.
— На переговоры эти надень.
— Зачем?
— Там все имеет значение, на какой машине приехал, что на тебе надето, какие у тебя часы. Это — «Пат`ек Фил`ипп»[1], мне Юл Бриннер подарил. Приедешь, вернешь.
Дома я начал считать: «Доллар на черном рынке десять рублей. 100 тысяч долларов — это миллион рублей! По 500 тысяч на брата? «Волгу» куплю, с рук 15 тысяч. 500 минус 15 — остается 485. Дачу куплю! Это 485 минус 20 — остается 465. Да...»
Я взял бумагу, карандаш, начал распределять — семье, родным, друзьям, соратникам. Запутался. Ладно, пусть сначала заплатят, потом уж как-нибудь разберемся...
В самолете, когда летели в Тель-Авив, я показал Резо бондарчуковские часы и объяснил их назначение.
— А сколько там платят, ты у него не спросил? — поинтересовался Резо.
— Спросил. Он сказал, что с этими часами нам дадут 100 тысяч долларов.
— Долларов?!
— Долларов.
Резо подумал и сказал:
— «Волгу» куплю!
— 15 тысяч. 500 минус 15. Остается 485 тысяч.
— Дачу куплю!
— 20 тысяч. Остается 465 тысяч.
Пауза.
— Дубленки куплю, болгарские, Крошке и Левану! (Жене и сыну.)