Георгий Чулков – Криминальные сюжеты. Выпуск 1 (страница 45)

— Дай лучше я с ним кончу.

— Ты что? Серьезно?

— Не будь смешна. Это так… Каламбур.

— Нам было бы лучше всего встретиться завтра вечером, — сказал Роберт, — если Консилиум меня не замучает. Предупреждаю заранее: у меня в карманах гуляет ветер. А у вас?

— Еще спрашиваете, — рассмеялась Мари-Луиза. — Я же сразу подумала, что вы подойдете к роли альфонса. Ну а теперь вижу: все сбывается.

— Мари-Луиза работает в Комиссии инспектором, — пояснила секретарша. — Ее не подкупишь ни красотой, ни Интеллектуальным коэффициентом. Для нее самое главное — доброта, а для меня — кофе. Хочу кофе.

— Когда я работала в Интерполе, самым главным для меня было лицо человека. Видно, это зафиксировалось в моем подсознании. Отгадай, Эльмира, кого я встретила на лестнице Консилиума? Не отгадаешь.

— Умираю от любопытства. Может, ту трещотку Сабину? Шла пить кофе?

— Ваша профессия меня не охладила, — перебил их Роберт, обращаясь к Мари-Луизе. — Завтра в девять вечера я бы пригласил вас обеих на безалкогольный ужин в честь бенефиса баскетболистов из колледжа Икс. Каждый платит за себя и…

— А кто его знает, — проговорила Эльмира. — Может, и стоит вам поассистировать. Что скажешь, Мари-Луиза? Редко человеческое хамство доставляет такое удовольствие.

— Я не против. Соединим приятное с полезным.

Сверкну как инспектор Комиссии. Но знайте, что в баскетбол мы никогда не играли. Нас роднит не рост и не сексуальный аппетит, а…

— О сексе… Боже мой… Неужто нам не отделаться от фрейдистских штучек. Кстати. Для тебя, Мари-Луиза, новость. Сабину чуть не изнасиловал в оранжерее негр-садовник. Говорят, завалил на большущие-большущие огурцы. Эти огурцы ее и спасли. Она расквасила этому негру лоб огурцом. Но хватит мне болтать. Чего вы хотите от несчастной секретарши, у которой Интеллектуальный коэффициент едва сто шесть. Роберт Шарка, отправляйтесь прямо к доктору Мейеру. Он применит серии из четырех субтестов для измерения психики в условиях стресса. А мы идем пить кофе.

— Завтра в девять в баре «Астория», — сказала Мари-Луиза. — Будьте готовы выложить всю свою кошачью биографию. Желаю успеха на Консилиуме. Чтобы везло так же, как соблазнять бедняжек женщин.

— Успеха, поторопитесь к доктору Мейеру, — сказала Эльмира.

— Похоже, возвращаются времена преследования первых христиан, — затрясшись, как брейкист, произнес у дверей Роберт.

Ему отвечали приятные одобрительные взгляды и музыкальный рассыпчатый смех.

Бар «Астория».

Погружаясь в оцепенение, Роберт увидел сахар, талый, обтекший кусковой сахар — облизанный, старый и тусклый. Что это, стал он размышлять, придя в себя. Смысл жизни? Счастье? Или новая идея?

Вдруг он увидел свою умершую жену. Она сидит в кресле голая и вяжет.

— Роберт, скажи, ты меня любишь? — спрашивает она.

— Я разобрал кофемолку и не нахожу неисправности, — говорит Роберт.

— Поцелуй меня, — просит жена.

— Сейчас, только найду меньшую отвертку, — говорит он.

— Мне иногда кажется, что нашу любовь держат два слона, а вместо их хоботов болтается нечто, символизирующее страсть. Если ты меня любишь, почему не думаешь обо мне? Брось эту несчастную кофемолку!

Он слышит голос жены, слышит, как тикают стенные часы, и видит, как за окном на западе разгорается закат цвета бабьей крови, заостряя бутафорный горизонт Чикаго. Ха-ха-ха-ха-ха.

— Привет, Роберт, — сказала Мари-Луиза, устраиваясь рядом с ним за столиком.

— Привет, Мари-Луиза. Выключите эту музыку, говорить невозможно, — крикнул он бармену. — Что будете пить? — спросил он у сыщицы. — Я уже третий день пью только сок.

— Мне горячего шоколада и бокал вермута, — сказала Мари-Луиза. — Ничто так не тонизирует мой бедный мозг со 128 I. Q., как чашка горячего шоколада.

— Чертовски хотел бы угостить вас анекдотами из лагеря муджахедов, что слышал в Афганистане, но думаю, что сальные солдатские шутки отложим на будущее…

— Вы воевали в Афганистане?

— Да. Между прочим.

— Как инспектор Комиссии, изучу вас сначала биографическим методом: профессиональный труд, хобби, путешествия, личные связи с другими людьми, письма, дневники и генетика. Я вам принесла три формуляра. Вы их заполните. Отныне ваш Коэффициент доброты будет зависеть от нас обоих. Предупреждаю, ваша привлекательность не повредит моей объективности. Я очень принципиальна. Извините, кажется, я задела за вашу ногу…

— Ничего. Я люблю подобные знаки. Так спрашивайте. Жду. Пороемся в моей побитой жизни, — Роберт зажег ей сигарету.

— Мы руководствуемся таким абсурдным принципом: если ты в тяжелом состоянии, приходи и выговорись, а если тебе везет, приходи и расскажи, почему тебе так везет.

— Вы левша? — спросил Роберт, заметив, что Мари-Луиза держит сигарету в левой руке.

С удивлением он отметил, что она покраснела и, заморгав, опустила глаза.

— Да. Как и Тиберий, Леонардо да Винчи, король английский Ричард Второй, Гарри Трумэн, Чарли Чаплин,

Пол Маккартни и так далее. А куда стряхивать пепел? В одном кафе я видела надпись: если будете гасить сигареты о тарелки, мы принесем вам кушанья в пепельницах…

— Вам, наверное, интересно, как проверяют мой Интеллектуальный коэффициент? Там задают и глупые вопросы. Например, что такое гносеология? Почему глухие от рождения обычно не могут говорить? Но задачки из олимпиадного задачника действительно очень путанны. Скажем, вопрос: повторите в обратном порядке цифры 72819653453726. Необходима большая сосредоточенность. Однако проведем лучше вечер юмора. Хватит серьезных разговоров.

— Вы женаты? — неожиданно прервала его Мари-Луиза.

— Вдовец, — сказал Роберт, удивленный скачком ее мысли.

— Дайте объявление в газету. С этими объявлениями бывают всякие курьезы, которые, сказала бы, скорее характеризуют Интеллектуальный коэффициент людей. Один врач, в свободное время разводивший уток, объявил через газету: селезню нужна подружка. На объявление откликнулось множество дам, решивших, что врач столь оригинально хочет найти себе жену. Хотите немного сплетен об Эльмире?

— Не хочу.

— Все-таки послушайте. Оригинальная история. Вот как признался в любви ее первый муж Дик. Теперь они снова живут вместе.

— Почему?

— Кто их разберет. Так вот, сначала он опрокинул ей на голову кружку пива. Потом гонялся за ней по улицам на автомобиле, пока не врезался в ее машину, кстати, перед тем прострелив шины. Его на два месяца посадили, а Эльмира после суда сказала: «Я решила выйти за Дика. Поняла, как страстно он меня любит». В тюрьму, где сидел Дик, пробрался какой-то бандит, открыл его камеру, а в ней были еще два банковских гангстера, и, угрожая пистолетом, отобрал 182 доллара. На другой день ограбленные гангстеры и Дик обратились к тюремной администрации, требуя, чтобы им гарантировали безопасность и возместили моральный и материальный ущерб. Итак, в тюрьмах Нобля не так безопасно, как можно подумать.

— Вижу, что в идеальном государстве нет стерильной скуки, — сказал Роберт. — Абсурд и курьезы, как и везде. Может, еще шоколада?

— Пожалуй, не откажусь. С виду вы такой джентльмен…

— Ошибаетесь, — хладнокровно перебил ее Роберт. — Заплачу только за свой сок.

— Вы великолепны, как похороны по первому разряду, — сказала Мари-Луиза. — Но уж раз я инспектор Комиссии, как-нибудь выдержу всю вашу сотенку и не рехнусь.

— Какую сотенку?

— Вам придется рассказать мне сотню историй. Сто контактов с разными людьми, что были в прошлом, основные моменты — вот что мне интересно. С детства до сего дня. Можно пересказывать истории, касающиеся других. Это метод Комиссии. Затем мы определим ваш Коэффициент доброты и будем контролировать его в дальнейшем.

— В школе все знали: я буду либо гонщиком, потому что гонял картинг, либо фантастом, потому что, надо ль не надо, все заливал взахлеб. Меня спрашивают: Роберт Шарка, ты обедал? Я отвечаю: не обедал, зато лето будет дождливым и так далее. Поэтому не удивляйтесь. Мои истории будут странны. Я вообще какое-то странное насекомое.

— Ваша школа была хорошей? — спросила Мари-Луиза.

— Нет. Редкостное дерьмо.

— Благодарю, — сказала Мари-Луиза, когда бармен принес и поставил на столик чашку шоколада.

— В тысяча девятьсот не помню каком году зашел я в литовский ресторан в Чикаго, — начал рассказывать Роберт, — лил дождь. Заказал бутылку медовой, сидел себе смурной и пялил глаза на улицу, разглядывая ту бульдожью осень с желтовато-синеватыми радугами в глазах. Девочка двенадцати-тринадцати лет, хозяйская дочка, принесла мне медовой и, улыбнувшись, спросила: «Простите, вы случайно не знаете, когда в Политель-Холле играет Питер Грин?» «Тот джазмен?» — спросил я. «Угу», — кивнула девочка. «Не знаю», — сказал, наблюдая, как она воюет с бутылкой. Я был единственным посетителем и, болтая с молодой хозяйкой, надеялся отогнать от сердца тоскливое осеннее одиночество и что-то изменить. «Вы принесите ножик, без ножа не откроете», — сказал ей.

Девочка скоро вернулась с ножом. Я взял его у нее и стал пытаться открыть бутылку сам. «Если вы не против, я присяду. Интуиция говорит мне, что и вы восхищаетесь Питером Грином. Видите ли, я заядлая поклонница фри-джаза и очень ценю, если единомышленник…» — было ясно, что она хочет что-то сказать, но сбилась от мелькнувшей новой мысли. «Осторожно, там моя сестра», — вскрикнула она. Я засмеялся, сам не зная чему, и сорвал ножом покрышку. Из бутылки повалил дым, я зажмурился, а когда открыл глаза, рядом с девочкой сидела девушка двадцати лет или больше. Они были похожи, как вылитые сестры. Кстати, может, и ошибаюсь. Со мной бывает. «Лоретта, а мы сегодня пойдем слушать Питера Грина? — спросила девочка у старшей сестры. — Этот джентльмен составит нам компанию». Я ошалел, услыхав такое заявление. «За вами, Лоретта, я готов идти хоть на край земли», — говорю. «Смотри, Лоретта, чтобы не вышло так, как в тот раз, когда мы шли на Джеймса Бодера, и сначала все шло хорошо, но потом надо было спасаться от какого-то пекаря, который в тебя без памяти влюбился». «Советую сохранять интеллектуальную дистанцию», — говорю, и две пары нежных хрящеватых ушек тотчас впитали это полезное наставление. «Отец нам запрещает интересоваться американской музыкой», — сказала Лоретта и тряхнула своими роскошными пышными волосами. Она не была красавицей, но в ней было что-то такое, что меня увлекло с той самой минуты, как я ее увидал. Чувственные ноздри, веснушчатый носик, изящный изгиб губ, а глаза украдены с картин Руо — сочной зелени мха. Состроив осуждающую мину, она говорила, как их отец обожает литовскую музыку. Оказалось, вся их семья помешана на музыке. Дочки молятся на джаз, отец — на литовские народные песни, а мать — на оперу. Я начал размышлять, может, испортить это слякотное осеннее послеобеденное время еще и дурацким джазом. «Я автомеханик Роберт Шарка, — представляюсь, — люблю Питера Грина и Джеймса Бодера»… С чувством благодарности заметил, как отец зовет младшую, чтобы помогла управиться у бара, с Лореттой мы остались один на один. «Моя сестра очень любит отца, — говорит она и теребит пальцами кончики шейного платка, — на джаз бегает тайком от него. Иногда я чувствую угрызения совести. Я виновата. Благодаря мне она заразилась джазом». Я налил, глотнул медовой и стал хвалить Питера Грина, толком даже не зная, то ли он саксофонист, то ли, может, гитарист. «Вы, похоже, неплохо развиты в духовном отношении, — глубокомысленно говорит Лоретта и окидывает меня оценивающим взглядом, — вы знаете Софокла?» «Лично не знаком», — говорю и на всякий случай улыбаюсь. Она спрашивает исследовательским тоном: «Иронизируете?» — «Это шутка. А фактически, как только научился читать, я сразу схватился за антику. Да и теперь все к ней возвращаюсь» — «Софокл — мой любимый автор. Он обогнал свое время. А Гесиод?» — «Обожаю Гесиода!» — это я сказал со всем доступным мне энтузиазмом. Не мог же я ей сказать, что хочу лишь как можно скорее ее поцеловать и при благоприятном стечении обстоятельств затащить к себе в постель. Так нет же. Надо было вытерпеть замысловатую интеллектуальную инквизицию. И я согласился на это условие. Я сейчас вам рассказываю, Мари-Луиза, как я познакомился со своей женой. Намного позднее она родила мне девочку, которая чем дальше, тем больше становилась похожа на сестру Лоретты. Потом у меня дочь похитили. Вот вам первая история. А жена умерла от рака. Ха-ха-ха-ха.