Георгий Чистяков – Размышления о богослужении (страница 55)
Петр Дмитриевский
Подумал и понял, что особое уважение и даже любовь сейчас у меня вызывают христиане, которые «несмотря на всё вот это…» Не христиане «потому что», а христиане «несмотря на».
С христианами «потому что» мне скучно или я раздражаюсь. Потому что, по моему опыту, христианство не является чем-то устойчивым, стабильным, успокаивающим. И даже не делает человека лучше, добрее, цельнее, праведнее. Не решает бытовых проблем. Не дает ключа к построению счастливой семьи. Не гарантирует социальной адаптации, уверенности в завтрашнем дне.
Отец Георгий был, по-моему, христианином «несмотря на». Я очень мало ходил к нему на личный разговор. Может быть, вообще всего пару раз. Раньше – потому что вообще боялся говорить с кем-то о том, чту меня действительно беспокоило. А потом – потому что проговаривания происходящего в глубине на психологических группах и с личным терапевтом было так много, что не оставалось сил обсуждать свои открытия еще с кем-либо. Многое знаю из опыта общения с ним других людей. И из его возгласов на исповедях, обращенных к другому человеку, но слышных всем вокруг. Они и правда подходили всем: «да-да-да», «держитесь», «вырастать, вырастать из греха».
Он всё понимал после двух слов, еще до того, как мысль была высказана. Даже когда речь шла об очень нестандартных ситуациях. Как будто он уже был в курсе. Как этого можно было достичь? Думаю, только благодаря любви. Нельзя усвоить науку, не полюбив ее. Нельзя хорошо выучить язык, не полюбив страну. Невозможно понять человека, не любя его. А отец Георгий любил людей. Меня поражало, как на некоторые вопросы, «правильные» ответы на которые должны знать даже неофиты, он с легкостью мог ответить: «Ты знаешь, я сам как-то еще не разобрался. Я не знаю». И это укрепляло веру. Христианин «несмотря на».
Отец Георгий служил мою первую в жизни литургию. Пасхальная ночная литургия в 1997 году. Вспомнил об этом, когда на погребении хор долго-долго повторял стихиру «Христос воскресе из мертвых…» Сегодня повторяли по кругу, пока не засыпали могилу. Тогда – пока не причастился последний.
Амвон запомнился совсем не так, как он выглядит на самом деле. Перед глазами стоит высоко-высоко надо мной отец Георгий, будто капитан на носу корабля – восклицающий, неистовый, с энергичными, распахнутыми в стороны руками.
Сегодня, между отпеванием и погребением, я носился по книжным магазинам, скупал для лагерного кружка для подростков книжку Элдриджа «Wild at Heart»[42]. Ассоциация возникла только потом. Вы верите в случайности?
Его соседи по кладбищу – Иванов и Иноземцева. Конечно, простое совпадение. Отец Георгий – a human being, один из нас, Ивановых. Так и прошел по жизни – будучи и здесь, и в иной земле. Явив нам эту иную землю. И показав, как может прожить жизнь Иванов.
Протоиерей Владимир Зелинский
«Подвигом добрым я подвизался, течение совершил…»[43] Эти слова апостола Павла тотчас пришли мне на память, как только до меня дошла весть о кончине отца Георгия Чистякова 22 июня 2007 года. Ему было пятьдесят три года, уже давно он был серьезно болен. Он совершил свой
Выходец из семьи коренной московской интеллигенции, верной ее «всемирной отзывчивости», но и также духу и традициям Церкви, будущий отец Георгий сохранял на протяжении своей жизни эту двуединую верность, нераздельное призвание. Специалист по классической филологии, ученик и друг отца Александра Меня, он был допущен к служению алтарю лишь в год своего сорокалетия. Ум, столь блестящий, не всегда бывает ко двору в российской церковной среде. В особенности, когда слишком много даров посылается одному человеку: дар богослова, филолога, журналиста, библеиста, переводчика Святых Отцов, несравнимого проповедника, преподавателя, но прежде всего – пастыря милостью Божией. Кажется, он уже родился со знанием того секрета, в который хотел бы проникнуть каждый духовник: умения привлечь человеческие души, без желания обладать ими, с одной лишь ревностью помочь им открыть Христа, дать Ему родиться в их сердце. Его исповеди видели всегда вереницу мужчин и женщин, искавших в огне его души, через его
При Республиканской детской клинической больнице он сумел открыть храм Покрова Божией Матери. В больнице он занимался прежде всего детьми, больными лейкемией, болезнью, которая потом поразила его самого. Помимо своего священнического служения в храме Космы и Дамиана в центре Москвы именно там, в больнице он подвизался добрым подвигом, открывая больным детям, нередко на пороге смерти, чудо присутствия Божия, о котором они чаще всего никогда и не слышали. Заведующий кафедрой истории культуры в одном из университетов Москвы, член Российского библейского общества, глава религиозного отдела в Библиотеке иностранной литературы, автор книг о Евангелии, о литургической молитве и сотен статей, он был живым мостом между христианским Востоком и Западом, пребывающих веками в сложных отношениях взаимопритяжения и отталкивания, длящихся и до сего дня. Это был другой подвиг отца Георгия, невидимый подвиг примирения.
Одна из его книг называется «Римские заметки», своего рода «Прогулки» Стендаля, но вышедшие из-под пера того, кого Достоевский, возможно, слегка иронически, называл «gentilhomme russe»[44] (отец Георгий всегда напоминал мне какого-то его невоплощенного героя), с его богатством культурной памяти, несущей столько имен, обстоятельств, встреч, «римских древностей». Европа римская, Европа русская, больница, приход, книги, им написанные, проповедь живого Христа
У меня было не много встреч с отцом Георгием, но всякий раз мне казалось, что этот человек полон светлого тепла; что он нес его в себе и был его живым излучением. И вот теперь, когда уже год его с нами нет, ощущение оставшегося от него света становится всё более внятным и проникновенным. День его кончины, 22 июня, – это и годовщина моего крещения много лет назад. Отныне к моему празднику примешивается горечь, но и горечь растворяется в празднике – в празднике, в котором, как говорит наш погребальный обряд, «несть печаль, но жизнь бесконечная».[46]
Чем дальше мы удаляемся от дня и года кончины отца Георгия Чистякова, тем более светлеет его облик, тем ближе становится его присутствие. Но при жизни я знал его совсем не близко. Две-три встречи в Италии, две-три в Москве – и это, собственно, всё. Но вспоминаю его всё чаще и, вспоминая, всегда удивляюсь. Удивляюсь тому главному, что было и по сей день остается в нем: его образу, исповедничеству, тонусу его веры, его неповторимому свидетельству о Христе. Этот образ… Как определить его? Назову его абсолютной увлеченностью всего существования, при котором «от избытка сердца глаголют уста»[47]. Кажется, со времени его рукоположения – далеко не раннего, на сороковом году жизни, до столь ранней смерти через неполных пятнадцать лет – его уста никогда не закрывались. Они стали устами той живой воды, о которой говорится в Евангелии, читаемом на Троицу. Живой водой отца Георгия была сама его жизнь, жизнь как исповедание, как в буквальном, так и в расширительном смысле, то есть прежде всего в духовничестве, в таинстве Покаяния несчитанных его «духовных чад» (хотя я стараюсь не пользоваться этой формулой), в служении, проповедях, в книгах, статьях, конференциях, толкованиях Священного Писания, но также в столь же несчитанных актах милосердия.
Обо всём этом я не стану рассказывать. Друзья и собратья, присутствующие на вечере, расскажут о том лучше меня. Сейчас, читая две его только что вышедшие книги, которых я прежде не читал, я задумываюсь о его облике, сопоставляя его с тем, что сохранила память. В его текстах прежде всего чувствуется жар слова, который прямо струится от его строк, – та исповедь горячего сердца, по слову Достоевского, интонация которой сближает его с проповедями митрополита Антония (Блума).
И у владыки Антония, и у отца Георгия поражает эта всецелая открытость сердца, вложенного в слово, предельная личная пере-житость того, что им произносилось и исповедовалось. Ни там, ни здесь вы не найдете ни одного чужого, проходного, затертого слова. В этом, кстати, ловушка, которая каждый день стоит на пути священнического труда. Так легко, соблазнительно соскользнуть на дорожку привычных правильных слов, за которыми стоит тысячелетняя традиция, но нет тебя, что-то чувствующего и мыслящего сегодня.