Георгий Чистяков – Размышления о богослужении (страница 11)
Католики сумели научить нас тому, что такое Евхаристия. Тайна Евхаристии, тайна вечери Христовой, Его последней вечери с учениками – она более всего сохранена христианами Запада и более всего раскрыта в лаконичной мессе. Для нас с вами, христиан Востока, причащение Святых Тайн – это прежде всего какой-то очень личный шаг. Шаг, к которому мы долго и тщательно готовимся. Это наша встреча со Христом один на один. А вот христиане Запада сохранили то чувство, что через причащение Святых Тайн мы не только с Христом встречаемся, но мы друг с другом встречаемся, мы становимся Телом Христовым, мы возобновляем через причащение Святых Тайн наше единство во Христе.
Конечно, это было известно не только христианам Запада. Если мы с вами откроем Служебник, то в литургии святителя Василия Великого есть удивительная молитва: «Нас же всех, от единаго хлеба и чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единаго Духа Святаго общение[8]. И не единаго нас в суд или осуждение сотвори причаститися Святаго Тела и Крове Христа Твоего». Итак, из этой замечательной молитвы совершенно ясно, что христиане Востока тоже знают, что через причащение «от единого хлеба» мы все соединяемся друг со другом «во единаго Духа Святаго общение», что причастие нас соединяет в Церковь, что оно – не только встреча со Христом, но и встреча друг со другом. Но веру в это и чувство это особо сохранили христиане Запада.
А вот мы, христиане Востока, особо сохранили для всего мира чувство пасхальной радости, пронесли его через два тысячелетия истории Церкви и сегодня дарим это чувство всему миру. Можно так сказать, что мы, христиане православного Востока, – пасхальные христиане. Мы христиане пасхальной радости. Наша воскресная служба всегда пасхальная, наша пасхальная служба – особенная какая-то. Не случайно христиане, приезжающие из других стран к нам, стараются прийти именно на воскресную утреню, в субботу вечером, когда совершается – независимо от того, Пасха сейчас или осень на дворе – эта пасхальная служба, о которой мы с вами сегодня говорим.
[Отрывки из] Евангелия повторяются каждые одиннадцать недель: их одиннадцать. А воскресных тропарей – восемь гласов, восемь разных тропарей. Восемь разных воскресных канонов читается после Евангелия, когда мы все подходим к Евангелию и лобызаем его. Поэтому никогда воскресная служба не повторяется от слова до слова. Она всегда новая, поскольку, повторяю, восемь разных тропарей, прокимнов и канонов, одиннадцать разных Евангелий. И поэтому у нас обязательно будет или, как в ближайшую субботу, третий глас, но девятое Евангелие или, как было в минувшую субботу – восьмое Евангелие и второй глас. Но когда в следующий раз мы будем читать девятое Евангелие, то уже будет не третий, а какой-то другой глас. Таким образом, служба всегда обновляется, она каждый раз не такая, какой была в предыдущую субботу, и не такая, какой была восемь или одиннадцать недель назад. Она всегда знакомая и одновременно всегда новая. Это особенная черта нашей службы, особенная черта Церкви.
Служба – это не спектакль. Спектакль всегда повторяется – из песни слова не выкинешь: текст пьесы на подмостках всегда повторяется от слова до слова. И тут уже ничего не поделаешь, такова суть театра. А Церковь не имеет к театральному зрелищу никакого отношения. Служба – это что-то совсем другое, она никогда не повторяется от слова до слова. Да, всё в ней знакомо. Да, каждое слово мы с вами знаем, если мы бываем часто в храме и не первый год. Но служба всегда новая, потому что одно Евангелие – другой глас, потом другое Евангелие – новый глас, включаются новые календарные песнопения: одни песнопения воскресные, другие календарные. Никогда так не бывает, чтобы воскресный день совпадал с одним и тем же праздником, он только раз в шесть лет совпадает с одним и тем же праздником. Но это уже будет не тот воскресный, а следующий воскресный день. Это удивительная черта нашего богослужения – то, что оно никогда не повторяется. Никогда не повторяется одна и та же служба, она всегда новая, всегда неповторимая, а раз неповторимая, значит, и всегда незабываемая.
Итак, в ближайшую субботу будет звучать третий глас церковных песнопений. Тропарь третьего гласа: «Да веселятся Небесная, да радуются земная; яко сотвори державу мышцею Своею Господь, попра смертию смерть, первенец мертвых бысть; из чрева адова избави нас и подаде мирови велию милость». Своим Воскресением Христос спас нас из чрева ада, от страха смерти.
И действительно, если мы посмотрим античную литературу того времени, когда Господь пришел в этот мир, то увидим, что человеческая цивилизация той эпохи буквально сотрясалась от страха перед смертью. Такой великолепный, удивительный римский поэт, как Квинт Гораций Флакк, буквально страдает, глубоко страдает от страха перед смертью, которая разрушает всё, которая неминуемо входит в жизнь, от которой ничто не спасает: ни богатство, ни мудрость, ни философия, ни вера в богов, в которых он верил, – ничто не спасает. Практически каждое стихотворение этого удивительного поэта всегда содержит в себе вопль по поводу страха перед смертью. Августин потом скажет: в эту эпоху «нами владело два чувства:
Итак, в ближайшую субботу вечером мы услышим этот тропарь третьего гласа, тропарь, в котором мы воспеваем Христа, поправшего смертью смерть. Это тропарь о победе Христа над смертью, о победе, которая не только Его, но и наша победа над смертью. Спет тропарь, отзвучали песнопение «Ангельский собор удивися» и «Благословен еси, Господи», повторяющееся многократно как рефрен. Совершено каждение, читается Евангелие. В ближайшую субботу мы будем читать девятое Евангелие. Это 20-я глава Евангелия от Иоанна, стихи 19–31.
Это рассказ о том, как воскресший Христос явился апостолам и показал им руки, ноги и ребра Свои. Но когда Христос явился апостолам, среди них не было Фомы по прозвищу Близнец. Другие ученики рассказали ему: «Мы видели Господа». И он ответил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». Мы говорим: Фома неверный. А надо бы сказать: Фома не маловерный. Потому что Фома здесь показывает нам не отсутствие веры, а нежелание свое верить чужому слову, нежелание свое поверить по рассказу, поверить не по собственному опыту. Здесь как раз Фома открывает нам, что такое вера. Вера – это прежде всего наш личный опыт, верить чужому слову нельзя. Потому что вера – это доверие, а доверять мы можем Христу только в том случае, если мы знаем Его лично, если наша с Ним личная встреча состоялась. Фома отказывается верить, потому что его личная встреча с Воскресшим еще не состоялась. Проходит неделя, и вновь является Иисус ученикам и Фоме, который теперь уже был среди них. Является и говорит: «Подай сюда твой палец и посмотри Мои руки. Давай сюда руку твою и вложи в ребра Мои». И Фома, видя эти язвы на Теле Христа, восклицает: «Господь мой и Бог мой!» Итак, Фома открыл для себя Христа воскресшего, увидев Его язвы, увидев раны на Его Теле, открыл Его в личной встрече. И тем самым Фома показал нам дорогу, идя по которой, и мы с вами тоже непременно встретим Христа воскресшего, если только прикоснемся к Его ранам, встретим Его через прикосновение к Его язвам.
Наша вера иногда бывает слишком благополучной, слишком респектабельной. Мы боимся прикоснуться к страданиям другого. И вот именно поэтому нам так трудно поверить в то, что Христос воскрес. Нам легко принять православие с его красотой, с его богослужениями, с его песнопениями, с его историей, но нам очень трудно принять веру во Христа воскресшего, нам очень трудно воскликнуть вместе с апостолами: «Воистину воскресе!» – воскликнуть не устами, а сердцем. Потому что устами мы очень часто восклицаем: «Христос воскресе! Воистину воскресе!» – но это еще не значит, что сердце наше восклицает эти слова вместе с устами. Почему? Именно потому, что нам трудно прикоснуться к Его язвам.
А это возможно. В 25-й главе Евангелия от Матфея Господь говорит: «Всё, что вы сделали одному из малых сих, вы Мне сделали» (ср. 25: 40). Мы можем встретить Христа на улице, мы можем встретить Христа в больнице, в доме престарелых, иногда даже у себя дома – если только мы прикоснемся к страданию другого. А нам это очень страшно сделать, мы этого боимся. Мы пытаемся при мысли о страданиях другого зажмуриться и уши заткнуть. Смотрите, ведь у нас даже морги спрятаны. В больнице всегда самая большая проблема – найти, где находятся усопшие. Потому что важно, чтобы так это место было спрятано, чтобы никто и никогда не догадался, что здесь умирают. У нас о похоронах никогда не объявляется. Во всех странах мира в городских газетах две-три страницы бывают заняты сообщениями о том, что такой-то или такая-то скончался (скончалась) и что похороны состоятся тогда-то. У нас таких объявлений в газетах не бывает. Советские люди вроде как не умирают. Смерть табуирована была в нашем обществе. Во многом она остается табуированной и теперь. И страдание тоже табуировано. Как-то не принято говорить о страданиях, не принято видеть на улицах инвалидов. Вот только теперь появились инвалиды на улицах.