Георгий Брянцев – Клинок эмира. По ту сторону фронта (страница 98)
Карецкая растерянно улыбнулась.
– Но у меня мешка нет… есть небольшой чемодан…
– Чемодан не подходит, нате мешок, – и, развернув принесенный с собой сверток, он подал ей изрядно потертый армейский вещевой мешок.
Укладывая в него свой нехитрый гардероб, Карецкая с благодарностью думала об этом заботливом человеке, не забывшем даже о мелочах. Уложив все, она спросила:
– И что же мне с ним делать?
– Об этом уж я побеспокоюсь. Он будет у меня на хранении.
– Вы так уверены в благополучном исходе, что оставляете мне единственное платье?
– Иначе не может быть, Ксения Захаровна. Мы действуем наверняка. Ну, а теперь – до счастливого свидания. Не волнуйтесь, будьте осторожны. Действуйте уверенно, но рассчитывайте каждый шаг, взвешивайте каждое слово. Я
за вас отвечаю своей совестью, своей головой.
– Перед кем? – удивилась Ксения Захаровна.
– Перед… Пушкаревым, Добрыниным, Костровым…
Перед всеми.
– Ну, я пойду. – Беляк подошел к ней, взял в руки ее голову и поцеловал в лоб. – Будьте умницей…
Карецкая села на диван, уткнулась головой в подушку и дала волю слезам. В этих слезах было все: и благодарность
Беляку за его отеческую заботу, и тоска по мужу, и тревога за завтрашний день.
Она долго не могла уснуть в эту ночь, вставала, зажигала лампу, принималась читать, чтобы отогнать беспокойные мысли, вновь ложилась в постель. Часы показывали половину третьего, а она лежала с закрытыми глазами и думала. Что, если вдруг завтра изменится погода, пойдет дождь? Тогда все сорвется, никакой поездки не будет. Как же не учли этого? Придется опять встречаться, договариваться. А если придет Реут и спросит, где фотокарточка?
Что отвечать?… С этими тревожными мыслями она заснула уже под утро.
…Сейчас, стоя на веранде госпиталя в ожидании
Шеффера, Карецкая успокаивала себя: «Если Беляк так уверен, то все будет хорошо. Он сказал: «Мы действуем наверняка». Значит, все будет хорошо…»
У ворот прозвучал сигнал автомашины. Шеффер на «оппеле» с шиком вкатил во двор, круто развернулся и резко остановил машину у самых ступенек террасы.
Он вылез из машины, щеголеватый, самодовольный, усадил Карецкую и сел рядом с ней, за руль.
– Куда? – спросил он.
– Сначала по городу, а потом на кладбище…
– Куда?
– На кладбище…
Шеффер пожал плечами.
– Это вам доставит удовольствие?
– Не только мне, но и вам… Там чудесно…
– Посмотрим, – проговорил Шеффер и тронул машину.
Стоял теплый вечер. На кладбище было тихо. Кудрявилась зелень на деревьях, и лишь легкий ветерок осторожно шелестел в молодой листве. Сквозь верхушки деревьев проглядывал резко очерченный, словно омытый дождем, месяц.
Десять часов. Сверкая огнем больших фар, «оппель»
вкатил на аллею и остановился около церкви.
Вышли из машины, огляделись.
– Вы правы, здесь действительно хорошо, но уж очень тихо и мертво. Пройдемся, – предложил Шеффер.
– Обязательно, – согласилась Карецкая, – но я ужасно хочу пить. Зайдемте попьем. – И она указала на кладбищенскую сторожку.
– Там есть люди? Попробуем, – сказал Шеффер.
– Один старичок сторож.
Они направились к жилищу Микулича. Карецкая искоса взглянула на Шеффера, – пистолет, как всегда, висел на левом бедре, в кобуре. И радость, и страх теснили ее грудь, сердце билось тревожно, лицо пылало, ладони сделались влажными, а ноги ступали как-то неуверенно, точно чужие.
«Скорее надо… Скорее! – жгла ее мысль. – Почему он так тихо идет? Неужели он что-нибудь подозревает?…»
Но вот и сторожка. Шеффер сапогом грубо стукнул несколько раз в дверь.
– Входите! Не заперто! – раздался голос.
Карецкая перевела Шефферу эти слова, он потянул дверь на себя, и они оказались в совершенно темной передней.
– Толкайте! Тут вторая дверь, – сказал тот же голос, и она снова перевела это на немецкий.
Шеффер впотьмах нащупал дверь, толкнул ее, пригнувшись, вошел в освещенную комнату и остановился. С
обеих сторон на него глядели стволы двух пистолетов.
Невысокий курносый паренек с рыжими волосами четко скомандовал:
– Хенде хох!
Это был Борис Веремчук.
Шеффер исполнил команду, перевел глаза на лампу, которую сейчас неплохо было бы потушить, и попытался попятиться назад к двери. Но кто-то не особенно вежливо пнул его коленом пониже спины. Быстро обернувшись, Шеффер увидел третьего человека с черными, обжигающими глазами. Делать было нечего.
Карецкая со вздохом облегчения опустилась на скамью.
– Обезоружить… Снять мундир… Связать и в рот –
кляп, – спокойно сказал Рузметов.
В комнату вошел четвертый человек – Микулич, дежуривший у ворот кладбища. Убедившись, что все идет нормально, он удалился.
С Шеффера быстро стянули мундир, завернули руки назад и прочно связали телефонным проводом, всунули в рот индивидуальный пакет и посадили на пол возле сундука. Он тяжело дышал. На прозрачно-белом лице злобно блестели налитые кровью глаза.
Мундир майора был уже на Веремчуке. Лейтенант, посмеиваясь, затягивал ремень с пистолетом. Беляк с Рузметовым, чтобы уменьшить размер фуражки майора, накладывали в нее бумагу.
– Вот так хорошо будет, – сказал Рузметов, – а теперь иди, осваивай технику.
– Есть освоить технику! – весело бросил Веремчук и выскочил из комнаты.
– Ну как? – спросил Беляк, подойдя к Карецкой. – Успокоились?
– Не совсем, – ответила та откровенно.
– Самое главное сделано. Можно не волноваться. Я же вам сказал, что мы действуем наверняка. Познакомьтесь…
Это начальник штаба партизанского отряда товарищ Рузметов…
Карецкая протянула Рузметову руку.
– Очень рада… Я просто не верю, что все произошло так, как наметили.
– План – это все, – многозначительно сказал Рузметов и улыбнулся.