Георгий Брянцев – Клинок эмира. По ту сторону фронта (страница 90)
Беляк. – Это же невозможно так… Ну-ка, распахни дверь, Демьян! Вот так. Иди теперь подними творило и открой дверь в коридор. Там воздуху больше.
Дышать стало сразу легче. Но Беляк не ограничился этим. Он послал вторично Микулича наверх и предложил на десять минут открыть наружную дверь.
– Ничего опасного нет. Ночь – хоть глаз коли, – заявил он. Воздух заметно освежился.
– Вот спасибо, Карпыч! – сказал Кудрин. – Выручил. Я, грешным делом, уже побаивался, дотянем до конца или нет, а бросать неохота. Так хорошо наладилось все!
Вернулся довольный Микулич.
– А ведь и правда помогло, – улыбнулся он. – Даже свечки поярче гореть стали.
– А ты говорил – не придумаешь, – упрекнул его Беляк.
– Теперь корми рабочий класс. Ну-ка, бросайте работу!
Уставшие и изголодавшиеся, Кудрин и Найденов принялись ужинать. Сверх всяких ожиданий ужин оказался довольно разнообразный: кусок холодной вареной говядины, банка консервов – судак в маринаде, несколько кусков сахару, печеный картофель, две пшеничные лепешки и в довершение ко всему фляга водки.
– Закуска царская. Давно таких вещей не едал, – удивленно проговорил Кудрин.
– Спецпаек, Михаил Павлович, – весело отозвался
Микулич. – Ничего не поделаешь – профессионально вредный труд…
Все рассмеялись.
– Пушкареву спасибо скажите. Самое ценное он прислал из своего неприкосновенного фонда, – пояснил Беляк.
– Им вместе с бумагой еще кое-что сбросили…
Кудрин и Найденов ели с большим аппетитом. Беляк, сидя на корточках и опершись о стену, наблюдал за ними.
У него было сейчас счастливое ощущение человека, успешно достигшего цели, причем цель эта достигнута раньше предполагаемого срока. Пушкарев просил выпустить газету хотя бы к апрелю. Сейчас же только вторая половина февраля, а свежие оттиски первого номера уже готовы.
«Что бы мы сейчас делали без него? – думал Беляк, поглядывая на Куприна. – По-прежнему толкли бы воду в ступе, планировали, гадали, спорили».
Ему хотелось сказать сейчас Кудрину и Найденову что-нибудь хорошее, ободряющее, но он, как назло, не мог подобрать подходящих слов и лишь спросил:
– Устали, дорогие мои?
– Ерунда! – махнул рукой Кудрин. – Если работа идет, устаешь меньше. Конечно, если она по душе. А мне эта по душе, ой как по душе! Как вспомнишь, что эти листочки будут читать наши люди, руки сами ходят и усталость не берет. Куда там, как молодой!
«Устал старик, – решил Беляк. – Устал, а крепится, не подает виду».
– Ничего, ничего, Карпыч, – бодро сказал Кудрин, как бы разгадав невысказанную мысль Беляка. – Не подведем!…
Найденов взял в руки флягу, отвинтил крышку, прищурил один глаз и понюхал.
– А-а! – крякнул он. – Любопытно бы сейчас по махонькой пропустить.
– Ну-ка, дай сюда, – потребовал Кудрин и, получив в руки флягу, завернул колпачок. – Ни-ни!…
– По капельке, – взмолился Найденов. – По крохотушечке…
Кудрин погрозил ему пальцем и сделал строгое лицо.
– Понюхал и хватит. Оставим на шабаш, – сказал он. –
Разопьем у меня дома. Идет?
– Что же делать, – ответил Найденов, почесав в затылке.
– Не возражаю, если твоя половина приклад хороший поставит.
– Хорош будешь и без приклада, – отшутился Кудрин. –
Огурец соленый найдется, и достаточно.
Они приступили к работе.
Беляк знал, что после того как газета будет отпечатана, предстоит еще много хлопот. Газету надо было распространить не только в городе, но и по окрестным селам. Эта задача лежала на отряде, на его партийной и комсомольской организациях: завтра должны были приехать в город за газетами Багров и партизан Снежко. Микуличу, Найденову, Крупину было поручено расклеить газеты в городе.
Все было уже обдумано, распланировано.
– Когда же нам явиться? – поинтересовался Беляк.
– Часа за два до свету, – не задумываясь, ответил Кудрин. Беляк и Микулич начали выбираться наружу.
Замкнув дверь, они остановились в удивлении, – с востока приближался и быстро нарастал гул самолетов.
– Неужели наши? – сказал Беляк и взглянул на небо.
– Конечно, наши, – уверенно подтвердил Микулич. –
Разве немцы в такую ночь поднимутся?
Микулич оказался прав. Надрывно завыла сирена, и по небу беспокойно забегали лучи прожекторов. Они беспомощно натыкались на мутные облака, ломались, скрещивались, вновь расходились в стороны. Беспорядочно захлопали запоздавшие зенитки, затарахтели пулеметы, прорезая тьму светящимися строчками трассирующих пуль. Невидимые с земли, укрытые низкими облаками, самолеты спокойно проплыли над городом, развернулись и пошли в сторону южной окраины, к аэродрому. И стало вдруг светло как днем. В небе повисли огромные светящиеся шары: от них отрывались и стекали вниз огненные струйки.
Земля качнулась. Беляк и Микулич перебежали поляну и встали около сторожки. Вдали грохотало, земля тряслась от разрывов бомб. Зенитки продолжали остервенело стрелять, но прожекторы уже погасли.
Советские самолеты бомбили аэродром. Бомбежка продолжалась не больше двадцати минут и закончилась взрывами огромной силы, потрясшими весь город. Это взлетели в воздух штабели авиационных бомб.
Потом самолеты ушли, и все стихло.
С утра 23 февраля город зашевелился, точно растревоженный муравейник. Почти на всех улицах, на столбах, на стенах домов и заборах была расклеена небольшая, аккуратно отпечатанная подпольная газета «Вперед» – орган бюро окружкома коммунистической партии.
На лицевой стороне газеты большими буквами были приведены слова: «Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом». «Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!»
В передовице рассказывалось о том, как бьется с врагом доблестная Красная армия, остановившая наступление гитлеровских полчищ и нанесшая им сокрушительные удары под Москвой, Тихвином, Ростовом-на-Дону, Ельцом. Сообщалось, какие потери понес враг, откатываясь на запад, теряя технику и усеивая дороги трупами своих солдат и офицеров. Статья призывала всех советских граждан в районах, оккупированных врагом, множить ряды народных мстителей, создавать новые партизанские отряды, истреблять фашистов.
«Наше дело правое! Победа будет за нами!» – этими словами кончалась передовая.
«Дорогие товарищи, поздравляем вас с двадцать четвертой годовщиной нашей родной Красной армии, борющейся за честь и независимость советской Родины!» – говорил лозунг.
В статьях шла речь о том, как живет в эти дни наше государство, описывались героические подвиги советских людей на фронте и в тылу.
Газета была подобна бомбе огромной силы, разорвавшейся посередине города. Оккупанты всполошились. Карательные, следственные, разведывательные органы гитлеровцев были подняты на ноги. Полицейские метались по городу, с ожесточением срывая расклеенные листки газет.
В управе, под председательством Чернявского, шло экстренное совещание. Заместитель бургомистра, взволнованный, бледный, информировал собравшихся.
– Эксперты точно установили, – говорил он, – что большевистская газета отпечатана шрифтом и красками типографии управы. Вы представляете себе, что это значит? Это дерзость, не имеющая границ! Нам никто этого не простит. За подобные вещи по головке гладить не будут. –
Повысив голос до визга, он закончил: – И не только я один буду отвечать! Все, все вы со мной вместе!
Гестаповцы отправили в тюрьму почти весь русский персонал типографии и отстранили от работы директора-немца. Сорвался выход в свет двух очередных номеров газет оккупантов.
«Зато наша вышла! – от всей души радовался Кудрин. –
Пусть нашу народ почитает, она интереснее».
Он сидел у себя дома с Найденовым. На столе лежала фляга с водкой, оставленная «на шабаш».
– Ну, задали мы им хлопот, Михаил Павлович! – смеялся Найденов. – Долго теперь не успокоятся. Давай-ка по махонькой за наш первый номер. – Он взял флягу, бережно, чтобы не пролить ни одной капли, наполнил две граненые стопки. – За первый, но не последний!
Выпили, закусили огурцами: хлеба в доме не было.
Поставив порожнюю стопку на стол, Кудрин задумался.