Георгий Брянцев – Клинок эмира. По ту сторону фронта (страница 85)
В этот день Добрынина и Пушкарева вызвали в горком и объявили, что утвержденный командиром отряда работник Осоавиахима во время бомбежки ранен и почти в безнадежном состоянии эвакуирован.
Секретарь горкома, видя, что его сообщение встревожило Пушкарева и Добрынина, поспешил их успокоить:
– Ничего, не отчаивайтесь. Нас вот бригадный комиссар выручить хочет. Познакомьтесь. – И он представил им пожилого высокого человека с гладко выбритой головой –
члена военного совета армии.
– Раз дал слово, значит, выручу, – подтвердил бригадный комиссар. – Хорошая кандидатура есть. Капитан, пограничник, боевой, проверенный, дрался с врагом и знает, как его колотить. Сейчас он сам здесь будет.
В дверь постучали. Высокий, стройный, затянутый ремнями, молодой капитан с орденом Красного Знамени на груди вошел в комнату. Это был Зарубин.
– Садитесь! – предложил член военного совета. – Говорил с вами начальник штаба?
– Так точно.
– Согласились?
– Согласился. Не вижу разницы, где бить фашистов: на фронте или у них в тылу. Я думаю, работы здесь будет не меньше.
– Ну, тогда знакомьтесь, – сказал бригадный комиссар, представляя капитана Пушкареву и Добрынину.
В этот день они втроем долго сидели в квартире у
Пушкарева, обсуждая план действий. А вечером за чаем
Зарубин рассказал своим новым товарищам о себе.
Он участвовал в боях на границе с первых же часов после нападения гитлеровцев. А когда подошли армейские части и пограничников отвели в тыл, он заехал домой, где оставил жену и мать. Вместо большого красивого дома, заселенного семьями пограничников, он нашел лишь груду развалин. Артиллерийским огнем дом был разнесен в куски, и осталось неизвестным, кто погиб под развалинами.
Ни матери, ни жены Зарубин не нашел.
– Погибли, видно, – тихо сказал Зарубин, и глаза его потемнели. – Женщины из соседних домов сказали мне, будто никто не успел спастись.
– Раньше времени не горюйте и не хороните их, – сказал
Пушкарев. – На войне всякое бывает.
В городе Зарубин провел сутки. Ему представили Кострова, Бойко, и с ними он на другой день отправился в лес.
Надо было спешно закладывать продовольственные базы, выводить лошадей, принимать различное имущество, вооружение. Добрынин до прихода гитлеровцев появлялся в городе еще не раз, а Зарубин неизменно находился в лесу, осваиваясь с новой обстановкой, изучая местность.
«А теперь вот друзья, водой не разольешь, – подумал
Добрынин, – хоть ему тридцать, а мне пятьдесят».
Разница в годах не мешала дружбе. Их сближала не только взаимная симпатия, не только то, что они делили пополам все тяготы суровой партизанской жизни, радости побед, горечь поражений и потерь. Дружбе этой, по-видимому, помогала и противоположность характеров командира и комиссара. Они как бы дополняли друг друга.
Зарубину не хватало еще жизненного опыта, спокойствия, выдержки – всего того, чем отличался Добрынин. Капитан был вспыльчив и резок, иногда даже без достаточных оснований. Зато Добрынин мог позаимствовать у него богатые знания военного дела, поучиться военной четкости, дисциплинированности, высокой требовательности к себе и подчиненным, умению организовать и воодушевить людей. Зарубин подошел к комиссару и стал хворостинкой сбивать снег со своих валенок.
– Не подведет нас авиация? – обратился он к Добрынину.
– Не думаю. Да и причин нет к этому. Посмотри, какое небо! – Зарубин запрокинул голову. Все небо было усыпано яркими звездами.
– Как будто все в порядке. – Он посмотрел на часы. – А
где же Иван Данилович?
Добрынин рассмеялся.
– Где-нибудь в лесу бродит. И Кострова с собой потащил. Он боится, что груз не попадет на поляну, вот и сторожит. Что, ты его не знаешь?
– Неугомонный человек. Откуда у него столько энергии берется, я просто удивляюсь. Вчера мне говорит вечером, –
Зарубин опустился на корточки возле комиссара, – надо побывать во всех ближайших населенных пунктах и выяснить точно, сколько там мужчин призывного возраста.
«Зачем?» – спрашиваю. «Проведем, – говорит, – мобилизацию». Я посмеялся, а потом задумался. Ведь и на самом деле, почему не провести? Представляешь себе, как это будет выглядеть – в тылу врага происходит мобилизация!
– Со мной он тоже беседовал по этому поводу, – сказал
Добрынин. – Затея, конечно, не легкая, но очень важная.
Надо будет дать в его распоряжение нескольких коммунистов и комсомольцев.
– Подожди-ка, Федор Власович! – Зарубин поднялся и прислушался.
– Летит, летит…
– Наш, по звуку чую, – раздались голоса.
Добрынин поднялся. Уже не надо было напрягать слух, чтобы услышать рокот мотора, доносящийся с северо-востока.
Самолет появился над лесом на пятнадцать минут раньше срока и, когда вспыхнули пять костров, разложенных в форме конверта, снизился, прошел над поляной и сделал два захода, чтобы сбросить груз. Мешки с парашютами опустились удачно, на поляну. Потом самолет сделал еще два круга, поднялся выше, выпустил ракету, и тотчас же за ней выбросился парашютист. Он приземлился у самого края поляны и забарахтался в снегу, путаясь в стропах.
Встать парашютисту не довелось. Десятки рук подняли его вместе с парашютом и с радостными криками потащили по поляне, освещенной кострами. Партизаны горячо обнимали первого гостя с Большой земли, тискали его, жали ему руки, не спрашивая ни фамилии, ни имени. Знакомиться начали позже.
Парашютист назвался Семеном Топорковым. Это был белокурый паренек, маленький, щупленький, с лицом, густо усыпанным веснушками. Когда он снял с себя меховой комбинезон, то оказался совсем еще подростком.
За ночь Топорков перебывал почти во всех землянках, начиная со штабной. Уже под утро его затащили в землянку взвода Бойко. В нее никогда не набивалось столько народу.
Топорков, устало моргая, сидел у края стола. Через плечо его был перекинут широкий ремень, на котором держалась портативная радиостанция в чехле.
А народ в землянку лез и лез.
– Да пустите же! – просился кто-то у входа.
– Дайте хоть глазком взглянуть, говорят, совсем дитенок…
На Топоркова сыпались самые различные вопросы: дошел ли немец до Москвы и как его встретили, кто каким фронтом командует, знают ли там, в нашем тылу, о делах партизан, какие города бомбит противник, как обстоит дело с продовольствием, работает ли Большой театр, продолжается ли стройка метро и прочее и прочее.
У Топоркова смежались веки. С грустной детской улыбкой он отвечал на все вопросы.
– Замучили хлопца, – сжалился наконец кто-то. – Довольно! Завтра доскажет остальное, никуда он не денется.
Через минуту радист уже спал сидя, держа в руках недокуренную папиросу. Партизаны бережно уложили его на нары.
– Замаялся, бедняга! Не чувствует даже…
– Наглотался нашего воздуха лесного… с непривычки.
– Да мы его и покормить-то забыли! Вот идолы непутевые…
– Ничего, переживет… Завтра двойную порцию получит…
– Теперь весь день храпака давать будет.
А в землянке заготовительной группы шла разборка груза. В присутствии комиссара Добрынина командир группы Спивак сортировал груз и составлял опись. В
мешках оказались крупа, сухари, соль, концентраты, консервы, мыло, маскировочные халаты, белье, ракеты с ракетницами. И в довершение ко всему – пять литров водки в маленьких бутылках.
– Это мерзавчики, – пояснил дед Макуха. – Так их раньше называли. Кто-то по-хозяйски подошел к делу… И
до чего же аккуратненькие! Тут в каждом ровнехонько сто двадцать пять граммов.
– Ладно, ладно, – буркнул Добрынин. – Довольно любоваться. Клади в сторону.
В девять часов, когда все жильцы штабной землянки, уснувшие около шести утра, еще спали, Зарубина кто-то толкнул в бок. Не двигаясь, командир приоткрыл один глаз.
Перед ним стоял радист Топорков в большом авиационном шлеме.