Георгий Брянцев – Клинок эмира. По ту сторону фронта (страница 141)

Кострову припомнились некоторые операции, разработанные и проведенные Рузметовым, и он мысленно согласился с Беляком. Рузметов подходил к каждому делу не менее серьезно, чем Зарубин. Правда, будучи кадровым офицером и имея боевой опыт, Зарубин многие сложные вопросы легко решал самостоятельно. Зато Рузметов во всех трудных случаях смело прибегал к «коллективному уму». Он созывал совещания командиров и выносил вопрос на их обсуждение. Ведь план предстоящего налета на тюрьму тоже был разработан коллективно. Рузметов твердо держался старой истины: «Ум хорошо, а два –

лучше».

– Пожалуй, ты прав, Дмитрий Карпович, – коротко сказал Костров. – Рузметову вполне можно довериться.

Наконец появились Микулич и надзиратель тюрьмы

Фролов. Микулич тотчас же ушел по делам, а Фролов остался. Ни Беляк, ни Костров до этой встречи его не знали.

Но это не помешало деловому разговору.

Лицо у Фролова было бледное, болезненное и какое-то печальное. Говорил он медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово и, – что понравилось Кострову, – глядел при этом собеседнику прямо в глаза. Это как бы придавало особый вес каждому его слову, заставляло внимательно вслушиваться в его речь.

К поручению партизан и подпольной организации

Фролов отнесся очень добросовестно и собрал все необходимые сведения.

Трехэтажное здание тюрьмы, как он сообщил, настолько забито заключенными, что в камерах нельзя ни сесть, ни лечь. Тюрьма обнесена высокой кирпичной стеной. Во дворе находятся баня, больница, мастерские, канцелярия, гараж, караульное помещение. По приблизительным подсчетам Фролова, в тюрьме содержится сейчас не менее тысячи человек.

Пленные советские офицеры, которыми интересовалась

Большая земля, пока еще живы и рассажены по разным камерам второго и первого этажей. Последние несколько дней их не вызывают на допросы: гестаповцы и полиция заняты следствием по делу разгрома школы.

Староста Полищук тоже жив и сидит в общей камере на первом этаже. Его два раза водили на допрос, но, кажется, он отделался пока только легким испугом.

Среди заключенных около ста коммунистов и комсомольцев, схваченных гестаповцами и доставленных в тюрьму из разных мест.

– Охраняется тюрьма крепко, – сказал Фролов. – Один часовой у ворот, на четырех угловых вышках тоже часовые. В караульном помещении постоянно находятся человек пятнадцать да на каждом этаже по два дежурных надзирателя.

– Ключи от камер у кого? – спросил Беляк.

– У надзирателей. На всякий случай ломики нужно припасти. Ломиком раз стукнул, и долой замок, а ключом в горячке, пока попадешь в дырку, много времени уйдет.

«Да еще перепутаешь ключи», – подумал Костров и сделал заметку в своей книжечке.

– Как фамилия начальника тюрьмы? – спросил он.

– Майор Квачке. Он немец. А его заместитель Шурпак –

русский из белогвардейцев, – ответил Фролов.

Обе фамилии также попали в книжечку начальника разведки.

Далее Фролов рассказал, что под тюрьмой есть большое бомбоубежище. Пользуются им все кроме заключенных.

Все караульные посты связаны между собой электросигнализацией. В кабинете начальника тюрьмы, его заместителя и в комнате дежурного стоят телефоны.

Костров продолжал делать заметки. В таких случаях полагаться на память было нельзя.

– Кто находится в больнице? – поинтересовался Беляк.

– Сейчас там народу немного, – ответил Фролов. – Но этих в расчет не принимайте. Кто попадает в больницу, через несколько дней – человек конченый. В больницу кладут после допросов.

Беседа с Фроловым заняла более часа. Условившись об очередной встрече, его отпустили. Костров сел писать донесение в лес.

…Когда Костров уже собирался спать и сооружал себе ложе, неожиданно появился Микулич.

И Беляк и Костров по лицу старика сразу определили, что он пришел с какой-то важной вестью.

– Ты что, старик, на ночь глядя пожаловал? – спросил

Костров.

Губы Микулича растянулись в ухмылке.

«Старый хитрец, – подумал Беляк. – Никогда сразу не выложит. Сейчас начнет загадки загадывать».

Так и случилось.

Микулич сел на камень, закрутил цигарку, раскурил ее.

Делал он все это не торопясь, с хитрой улыбкой на губах.

– Спрашиваешь, чего пожаловал? Сейчас скажу…

Помотался я по городу, а потом айда к себе. Полчаса назад, не больше. Вошел в сторожку, гляжу – и глазам своим не верю. Ажно дух у меня захватило. Сидит за столом и улыбается во весь рот. И кто бы, вы думали?

– Твоя старуха, конечно, – ответил Беляк с самым серьезным видом.

– Тьфу! – сплюнул Микулич. – А чего же у меня от нее дух захватывать будет?

– Как отчего? При одном виде, от радости.

– Тоже придумали!… Совсем не старуха.

– А кто же?

– Иван Тимофеевич Бакланов!

– Кто?… – в один голос вскрикнули Беляк и Костров.

– Бак-ла-нов! Бакланов. Понятно?

– Да ты что?!

– Точно так.

– Где же он сейчас? – спросил Беляк.

– А вот тут за стеной выстаивает…

– Ты в своем уме? – воскликнул Беляк и сорвался с места. За ним последовал Костров.

Но Бакланов уже показался у входа.

Если бы кому-либо из партизан пришлось увидеть

Бакланова невзначай, то, конечно, никто бы его не узнал.

Голова у него побелела, правая щека была сильно изуродована, левая рука не действовала. С прежним Баклановым никакого сходства.

Друзья горячо обнялись.

– Это тебя ресторан так преобразил? – внимательно разглядывая Бакланова, спросил Костров.

– Да, после ресторанчика, – с усмешкой ответил Бакланов. – По самый гроб я его помнить буду.

– Крепко! – сказал Микулич. – Родная мать не узнает.

– Спасибо, говорю, что хоть жив остался, – махнул рукой Бакланов. – Это главное. Я потом уже узнал, что после взрыва мало кто ноги унес.

– Но как же все это получилось? – спросил Беляк, вспоминая тот последний перед взрывом ресторана разговор, когда Рузметов наставлял Бакланова и советовал ему быть особенно осторожным в момент поджигания шнура.

– Так вот и получилось… Не нарочно же я. Не враг самому себе. Действовал правильно. Все помню, ровно это вчера происходило. Отлично знал, что в моем распоряжении оставалась минута или полторы. Но подвел меня этот старый хрыч Расторгуев. Только я вошел в свою комнату, запер дверь на крючок, выдвинул ящик стола, в который был выведен шнур, чиркнул спичку и опять задвинул ящик, как слышу – кто-то дергает дверь. Потом голос Расторгуева: «Открой, Иван Тимофеевич!» Я обмер. Но мне-то ведь все равно надо было выходить через эту дверь, не оставаться ж в комнате. Думаю: времени еще хватит – где полторы, там и две минуты. Надо бы мне открыть дверь, оттолкнуть Расторгуева и бежать, а я впустил его и стою как вкопанный. Он вошел, посмотрел на меня и спрашивает с усмешкой: «Деньги считаешь, что ли?» И тут я только сообразил, что стою и шепчу про себя, как учил Усман:

«Тридцать один, тридцать два, тридцать три…» – секунды высчитываю. Уже к минуте подходит. «Пойдем», – говорю

Расторгуеву. А он мне показывает на ящик стола: «Цигарку-то куда засунул! Гляди, дым валит! Пожару еще наделаешь. Загаси». И зачем я решил вернуться к столу, вместо того чтобы выскочить вон, не знаю. Только сделал шаг, и вдруг – хрясь!… И больше ничего не помню.