Георгий Брянцев – Клинок эмира. По ту сторону фронта (страница 137)
– Смотря чем! – бросил дед Макуха.
Староста рассмеялся, потер руки и сказал:
– Два бидончика первачка достал и порося заколоть пришлось. Жаль, правда, хороший бы кабанчик выгодувался, да уж ребята вы больно славные. Угостить надо.
Возчики с недоверием смотрели на Полищука.
«Как бы не сболтнул чего лишнего с пьяных глаз», – с опаской подумал Веремчук.
– Это ты последнего зарезал? – весело спросил Снежко.
Староста мотнул головой, усмехнулся:
– Да нет, еще пара осталась.
– Опять пара?
– Опять, – махнул рукой Полищук и нетвердой походкой направился к своему дому.
Ночь. В бараке светло от фонаря «летучая мышь» и большой керосиновой лампы, жаром пышет от раскаленной добела железной печки. Пир идет горой. Староста не ударил лицом в грязь и организовал все как следует. На столе мясные щи, жареный поросенок, пшеничные лепешки, соленые огурцы.
Кое-кто уже успел захмелеть.
– Ну, за что же еще выпьем? – Охрименко встал, поднял большую глиняную кружку и обвел всех своими задумчивыми, умными глазами. – Что за мода: пить и молчать!
Не воду же пьем.
– Правильно… А то как монахи, – раздались голоса.
– Давай что-нибудь сам придумай, – посоветовал Веремчук.
– А я и не знаю, что придумать, – дернув плечами, ответил Охрименко, соображая, как лучше приступить к делу. Но совершенно неожиданно пришла помощь.
– За Россию выпьем, – неуверенно подал голос захмелевший Сидор и добавил громче: – За Россию-матушку!
Наступила напряженная тишина.
Охрименко с трудом сдержал подступающее к горлу радостное волнение. В его планы не входило выказывать сразу свои чувства.
– России нет! – громко сказал он. – Нет России, похоронили ее, а за покойников и пить нечего!
Возчики словно сразу протрезвели. Лица их стали бледными. Холодными, недоверчивыми глазами они смотрели на Охрименко.
А он стоял с кружкой в руке, сощурив глаза, выпрямившись, и чувствовал, как в коленях его возникает противная мелкая дрожь.
«Шутка-то шуткой, – подумал он, – а за сердце хватает». Напряженную тишину снова нарушил Сидор.
– А куда же она девалась, Россия? Что это тебе – пуговка, что ли? – мрачно спросил он.
– Была и нету. Немцу покорилась Россия, – ответил
Охрименко все тем же громким, твердым голосом.
И вдруг чернобородый Климыч с размаху грохнул по дубовому столу своим большим кулаком так, что посуда подпрыгнула.
Все вздрогнули.
– Есть Россия! – крикнул Климыч. – Не покорилась она!
Была, есть и будет Россия!
В глазах Охрименко заблестели радостные огоньки.
Сдерживая себя, он как можно спокойнее ответил чернобородому:
– Не спорю, Климыч, может, Россия и есть, но людей русских нет, вывелись. Под фашистами смирнехонько ходят…
– Брешешь! – прервал его глухим криком Поликарп. –
Брешешь, черт лысый! Нализался и несешь околесицу.
Русские люди не выведутся. Не бывать тому… – закончил он, тяжело дыша.
– Точно? – спросил его Охрименко.
– Точно!
– Мы тебе что, не русские люди?… – проговорил плечистый белобрысый возчик.
– Тогда предлагаю выпить за русских людей, за Россию! – Охрименко, улыбаясь, высоко поднял руку с кружкой.
Костров посмотрел на сидящего против него бледного
Рузметова и с усилием глотнул воздух.
– За советскую власть! – выкрикнул Афонька.
Снежко вскочил с места, и голос его прогремел, как труба:
– За любимую партию предлагаю выпить!
Все поднялись, точно по команде.
– Тише… Тише… – остановил кто-то.
– Что тише? – огрызнулся Сидор. – Громче! За Россию!
За Сталина!
– Правильно! За советскую власть!
Климыч опешил. Взявшись обеими руками за ворот рубахи, он с силой рванул его.
– Что же это такое? Кто вы есть такие? – вопросил он сидящего рядом деда Макуху.
– Русские мы, советские люди мы, – лукаво подмигнул дед. – И дело свое знаем, будь покоен!
Климыч внезапно повалился головой на руки и как-то страшно захрипел, вздрагивая всем своим могучим телом.
– Сынка… Сынка… – прорывалось у него сквозь рыдания.
– Сына у него, Мишутку, эсэсы недавно шомполами до смерти засекли, – доверительным шепотом сообщил Макухе Сидор. – Вот он и мучается. Один был у него сынок.
– За что засекли? – нахмурившись, спросил Макуха.
– Партизанам в лес харчишки таскал, а они выследили и изловили…
– И сам партизаном был? – продолжал интересоваться дед.
– Куда ему там! – вмешался в разговор Поликарп. –
Пятнадцать годков всего мальчонке… А вот смотри, видишь? – Он быстро поднял рубаху, обнажая грудь. – Видишь?
На груди возчика краснели широкие рубцы.
– Гитлеровцы – собаки. Штыком… – Поликарп заскрежетал зубами и опустил рубаху. – Думал, подохну, ан нет – выжил. А кабы не эти раны, думаешь, я тут бы с вами дрова колол? И все одно уйду, дай только подкрепиться маленько, пусть легкое заживет.
– Куда уйдешь? – усмехнулся Макуха.