Георгий Балл – Круги и треугольники (страница 16)
– Да, дорогой, я еще тут покопаюсь. Обследую подходы к дому, надо найти следы, каждый камушек осмотрю, поговорю с жильцами. В общем, рутина, долгая и безнадежная, а ты езжай. Когда освобожусь, вызову тебя. А скорей всего возьму машину у БББ, они, наверно, еще толкутся в квартире.
Лолита убедилась, что машина уехала. И пошла прочь от дома, предварительно проерив, что хвоста не было…
В вагоне электрички ее охватило странное ощущение нереальности. Она с трудом протискивалась среди людей с потными лицами, совершенно равнодушных к тесноте. Никто на нее не обращал внимание. Она сквозь черные очки, как если бы вдруг попала в муравейник, приглядывалась к этим двуногим муравьям. И зачем у них сумки? Куда поезд уносит их?
Почему сквозь затемненные стекла машины она на них никогда не обращала внимание?
Ей были понятны убийства, интриги, слежки, таким воздухом она дышала. Но, оказывается, интересно хоть раз просто посмотреть вблизи на так называемых простых людей, пользователей общественного транспорта.
Граждане пассажиры! Не забывайте в вагоне свои вещи. О всех забытых вещах сообщайте машинисту поезда или работнику милиции.
Она не заметила, чтоб возникло какое-то беспокойство. Будто никто ничего не слышал.
Люберцы первые. Следующая остановка Панки.
В Люберцах многие сошли. В вагоне стало просторнее. Вдруг рассмеялась: «Я похожа на инопланетянку. Вокруг меня чужой вид живой материи».
– Молодой человек, – обратилась Лолита к парню в джинсах и черной футболке с крупной белой надписью впереди «I love you». – Малаховка вторая остановка?
– Панки, Томилино, Красково, Малаховка четвертая.
– Спасибо, – она улыбнулась парню.
И парень улыбнулся ей:
– Я тоже схожу в Малаховке, – он достал из матерчатой сумки, что висела у него через плечо, бутылку пива, открыл, отхлебнул из горлышка, посмотрел на Лолиту. – Хотите?
– Очень.
Она выпила немного пива, буквально несколько глотков, и сразу ощутила себя уютней, с радостью сознавая, что она тут тоже может быть своей, да еще молодая, а рядом приятный парень.
– Вы к знакомым?
– В общем, да.
– Погостить на неделю?
– Нет, мне хватит несколько часов.
– Вы у нас бывали?
– Никогда.
– И далеко живет ваш приятель?
– Кажется, это улица Толстого или…
– Может, Тургенева?
– Да, вы правы. Помню, что улица имени русского классика.
– Вы заблудитесь. В Малаховке таких много. Нам сходить, скорее…
– Я не услышала, как объявляли…
Парень схватил ее за руку, раздвигая левым плечом столпившихся в тамбуре, потащил ее к выходу. Они успели выскочить на платформу прежде, чем закрылись двери электрички.
Лолита достала сигареты. Парень вытащил зажигалку, но она опередила. Парень тоже закурил. Они стояли на платформе. Их обтекал народ, и, хотя они мешали, никто не обругал, Лолита автоматически это для себя отметила, как-нибудь еще поеду в общественном транспорте. Решительно сказала:
– Вспомнила: мне на улицу Добролюбова, или нет, Белинского.
– Видите, сколько в Малаховке писателей.
– Да, у вас тут не улицы, а собрание сочинений русской классики. И было ей спокойно. Она словно забыла, зачем приехала.
– Вам надо на другую сторону, ближе к Удельной А я, между прочим, живу на улице Совнаркомовской. Может, зайдешь, я еще пива принесу. Выпьем, а?
Как было бы просто с ним, она засмеялась, ткнула пальцем ему в грудь и быстро пошла по платформе.
– Пожалеешь.
Она крикнула уже издали:
– Прочитай, что у тебя там написано.
Движение воздуха в саду у сестер Веры, Надежды и Любви и матери их Софьи наполнялось теплом, как в ночные, так особо в дневные часы. Знойный июль радовал нас, поскольку мы выпивали без дождевых помех.
– Посмотрите на нашу невесту, – опять вставила слово Нина Федоровна, – как все-таки интересно пополнела Адолия в талии. И мы еще из-за стола не выйдем, как уже будет счастье ей и ее законному жениху.
А мы сначала поглядели на Адолию. От июльского счастья накопившаяся в ней энергия передалась бумажным цветам, и они распустились на ее свадебном, чуть-чуть помятом платье, и она все-таки побывала в дыре, и она потеряла в познании реальности, и сущность ее молодости вполне напиталась нужными соками, тут мы не дети собрались, а дети под столом ползают, да на деревьях сидят, и она уже не просто невеста, как мы истолковали слова Нины Федоровны, уже и женщина, не выходя из свадебного стола, а насчет выпивки не стоило никак зрительно беспокоиться, главное – перезимовали, и потом, в соответствии с движением времен, весенним дождем нас секло, что было то было, так мы народ давно ко всему притертый, а сколькими постановлениями могла истребить нас местная власть, да еще которая повыше, об этом за столом не будем говорить, а то Гермина Ярославовна кому надо просигналит, и теперь Адолия властно сокращала, мы это без слов понимали, геометрию расстояния между А и А, что соответствовало моменту, и мы теперь уж посмотрели на второе А, то есть на предмет ее геометрического интереса, Англичанина: он честно стакан за стаканом освобождал их от водки, даже без рекомендации тамады Василь Васильевича, который опустил на грудь буйно-седую голову, кстати, он рано поседел, за что и получил прозвище Седой или Вася-седая голова, и маленько выпустил необходимые на свадьбе вожжи управления, заснул и даже похрапывал.
Тут же прикрутился мусорный мужичок Шурик:
– Глядите, Англия тоже нашу водку уважает.
– Боже мой, о чем вы говорите, – вскричала Мирра Евсеевна, – это же культурная нация, у них король и королева.
– Вот и я об этом, – смутился вниманием Шурик. И тут же хлобыснул стакан с водкой.
– Жиропот, жиропот, воткни вилку в живот, – засмеялся своей шутке Семен Гаврилов.
– Мамка! Мамка! – закричала Лидка. – Папка зовет.
– А чего ему надо? – спросила Нина Федоровна.
– Седанка без времени пришла.
– Он ее, что ли, пригнал?
– Сама пришла.
– О Господи, и погулять на свадьбе руки отбивают. Лидка, ты ему скажи, пусть сюда идет.
– Не, он не могит. Пьяный лежит.
– Ой, какой завсегдашний. Нет, чтоб с людями посидеть, выпить по-человечески на свадьбе, как обычится. Один у него ветрометр, чтоб дома нахлестаться. Скоро приду. Видать, Седанку надо доить. Корова, а поумнее твоего папки.
– Горько! – крикнул проснувшийся Василь Васиьевич и понял, что мягкое видение на опушке леса, когда он мальчишкой лежал, скрытый от всех человечьих глаз в траве, а от близкой реки тянуло сырым и мягким ветером, а в бочажке торчала коряга, хорошо ему известная, поскольку он не раз доплывал до нее, конечно, не с этого высокого берега, где он лежал, а с пологого, у картофельного поля, что было на задах деревни, и это не частное, а колхозное поле, и на голодуху они ходили туда с пацанами и даже с бабкой Анисьей, которая сердилась, если ее так называли, и бабка давно померла, а была она такой длинной, что ей не сразу и колоду подобрали, и все равно ей было не уместно лежать, хотя ее все-таки запихнули, обложили еловым лапником, и он видел ее темные от непомерной работы и солнечного нагрева ручищи, сложенные на груди, и погасшую свечку, которую бабка и задула, так как до чрезвычайности была всем недовольная, хорошо еще, что лапник не раскидала, и не хотела смирно, по-покойницки отдыхать, полагая что без нее все перепьются и дом сожгут, что потом и случилось, а при своей жизни требовала, чтоб ее называли Аленой, по-культурному, ведь «мы тут не в черном угле живем – нам дорогу из Селезневки проложили, даже с асфальтом», и Васька бабке не стал цитировать правду, а про себя даже хмыкнул носом, поскольку асфальт почти сразу побили, и машины в распутицу опять попадали в такие ямы, что приходилось их цеплять трактором, и шоферы ругались, особо когда машину перевора… и вдруг на его мысль дыхнуло нехорошим ветром, и он увидел, как из бочажка на него полезла рогатая коряга, только это не коряга, а бык, и рогами на него, и он успел достать из-за пазухи нож, когда понял, что никакая это не коряга, «Не балуй! – закричал Васька.