Георгий Асатрян – Некоронованные короли Востока: Афганистан, Иран, Пакистан. От племенного устройства до автократий XXI века (страница 2)

В 2020 году издательский дом Кембриджского университета выпустил книгу «Воображая Афганистан»[4]. Я получил ее из Канады одним из первых: мне повезло ее рецензировать для замечательного журнала Pacific Affairs, одного из первых журналов по международным отношениям, выпускаемого в наши дни Университетом Британской Колумбии. Книга была хорошо встречена учеными англосферы и удостоена множества престижных наград. Важно о ней поговорить, чтобы понять, что творится в головах американских и британских джентльменов, занимающихся Востоком. Ибо Восток сегодня – регион англосферы. Она правит Востоком. Она определяет вектор его развития. Она управляет глобальными политическими и экономическими процессами на Востоке. За редким исключением Восток сегодня – регион эксклюзивных и привилегированных интересов и геополитических экспериментов американцев и их товарищей из Англии и по-прежнему, как и 100, и 200 лет назад, Шотландии.

Первое появление Афганистана в западной литературе произошло при Маунтстюарте Эльфинстоне, шотландце на службе Британской империи[5]. Афганистан крайне редко изображался на политических картах мира. В основном на них был отмечен Кабул и Кандагар, а единого афганского государства не было. Затем, на протяжении всего XIX века, Афганистан рассматривался через призму военной политики и противостояния двух империй – Великобритании и России – в так называемой большой игре. Советское вторжение вернуло Афганистан на карту, прежде чем он исчез после окончания холодной войны. Автор взял на себя трудную задачу: историко-социологический анализ интерпретаций и представлений Афганистана в англосфере. Главный тезис монографии – производство и культивирование знаний о незападном мире посредством интеллектуального труда западного мира.

Автор идет по пути адепта конструктивистской теории, отмечая, что все знания об Афганистане были сконструированы колониальными и имперскими элементами. Перефразируя основателя конструктивизма в международных отношениях Александра Вендта, Афганистан – это то, что из него сделали великие державы. При прочтении книги у меня порой складывалось впечатление, что все проблемы Афганистана созданы Лондоном и Вашингтоном. Иногда кажется, что книгу можно было бы назвать «Стереотипы в трудах ученых, изучающих Афганистан и его общество» или «Как все неправильно исследовали Афганистан». Тем не менее этот теоретический труд не лишен научной ценности. Эксперты по Афганистану родились в одночасье, пытаясь заполнить вакуум знаний, возникший в результате пренебрежения этой страной до событий 11 сентября. Стоит отметить, что все империи прошлого и настоящего львиную долю своих знаний о Востоке черпали у тех, кого я называю «местный информатор-носитель», или native informant.

Эта публикация Кембриджа напомнила мне бессмертную классику – книгу Эдварда Саида «Ориентализм», изданную в 1978 году. Рожденный в Иерусалиме, этот палестинский христианин перебрался в Соединенные Штаты и стал профессором Колумбийского университета и членом влиятельного Американского философского общества, созданного Бенджамином Франклином. Появление этой книги стало возможным благодаря культурной революции на Западе в 1960-х годах и болезненной рефлексии американского общества из-за трагической войны во Вьетнаме. Саид утверждал, что Восток не столько существует как объективная географическая или культурная данность, сколько создается в западном воображении и представлен через призму силы и подчинения. Запад, прежде всего Великобритания, Франция, а позже Соединенные Штаты, создавал «Восток» для того, чтобы усилить идентичность самих себя. Запад намеренно создал дуализм Восток – Запад. Дискурс Запада о Востоке (в понимании этого термина у Мишеля Фуко) имеет необъективный и имперский характер.

В понимании Саида Запад присвоил монопольную гегемонию формирования знаний о Востоке. Восток якобы неспособен к рациональной науке, в отличие от Запада. «Восток (Orient) – это почти всецело европейское изобретение… он был вместилищем романтики, экзотических существ, мучительных и чарующих воспоминаний и ландшафтов, поразительных переживаний. Теперь он исчезал на наших глазах, в определенном смысле даже уже исчез – время его прошло. Казалось совершенно неуместным, что у восточных людей в ходе этого процесса могут быть какие-то собственные интересы…» – писал Саид[6]. Ориентализм – это западный стиль доминирования, реструктурирования и осуществления власти над Востоком. Тезисы Саида были восприняты неоднозначно, однако они оказали существенное влияние на западную модель восприятия Востока и всего восточного. Они, разумеется, ничего не поменяли, не исправили проблему – но громко заявили о ней. Проблема была вынесена на всеобщее обозрение.

Вовлеченность Соединенных Штатов в восточную политику представляет собой экспоненциальную кривую. Суть ее заключается в росте вовлеченности, которая пропорционально зависит от роста самой величины значения объекта. Одним словом, Америка увеличивает или уменьшает свое присутствие в регионе в зависимости от значения процессов, происходящих в стране. Стратегия эта сугубо рациональная и укладывается в реалистскую конструкцию видения мира и международных процессов. Генезис американской политики на Ближнем и Среднем Востоке определить достаточно сложно. Сегодня это один из наиболее изучаемых и актуальных объектов во всей дисциплине. По разным подсчетам, в Соединенных Штатах существует несколько сотен исследовательских институтов, занимающихся восточным регионом[7]. Но так было не всегда – у вовлеченности Америки в восточную политику долгая история становления. От игнорирования до легких и спорадических контактов до постепенного вхождения в регион в качестве основной нерегиональной глобальной силы, гегемона и спонсора различных процессов и явлений.

Еще в начале XX века военный теоретик Свечин описал некоторые конфликты современности. Он называл современные методы ведения боевых действий «мятежными войнами». Речь идет о локальных конфликтах, в которых нет четко видимой линии фронта, когда противник как бы растворен в пространстве, имеет высокую изощренность и «способен конкурировать с целыми государствами». Подобные столкновения сопровождаются активным применением военных и невоенных методов, при этом состав и спектр участников расширяется. Все больший вес при достижении целей приобретают методы скрытой борьбы, такие как использование ополчения и собственной «клиентуры», которая разделяет с актором общие интересы[8].

Особый рост интереса и вовлеченности Соединенных Штатов в дела Востока начался после Второй мировой войны. Американцы мало интересовались дальними странами, народами и культурами. У этих сугубо рациональных людей романтика дальних экзотических путешествий и открытий практически всегда отсутствовала. Скажем, «открытие и завоевание» островов Японии было связано с нуждой экспортировать товары и технологии, захватывать новые рынки сбыта. Ближний Восток стал важнейшей составляющей американской геополитики ввиду наличия нефтяных залежей и создания там государства Израиль. Развитие технологий, появление двигателя внутреннего сгорания, победа над нескончаемыми километрами и милями – все это привело к превращению нефти в ключевой источник развития и богатства. Так Восток стал важнейшей составной частью американской внешней политики, ключевым регионом в ней на долгие десятилетия.

Глава 2

Пруссак Востока: Иран и его сопротивление

Макиавелли писал, что королевства управляются двумя методами: монархом и его слугами в виде министров, губернаторов и визирей, которые назначаются по обширным территориям государства. Они абсолютно зависимы от воли монарха, назначаются им, а их судьба и благосостояние полностью в его руках. Подобное бывало достаточно редко – но все же бывало. Долгий период феодализма в Европе привел к появлению локальной богатой аристократии, землевладельцев. Следовательно, монарху в столице приходилось иметь в виду ресурсы и влияние местного нобилитета. Второй метод связан именно с этим. В такой структуре нобилитет, министры и губернаторы занимают свое привилегированное положение в государственной системе не только и не столько из-за воли монарха. В нашем сознании Иран ассоциируется с первым метод управления. Существуют многочисленные устойчивые выражения о могуществе и всевластии иранского шаха. Даже само это слово – шах – окружает некий ореол господства и самодержавия.

На самом деле, иранское государство управлялось всегда очень сложно. Ввиду громадных размеров, этнической и языковой многогранности и географического разнообразия в иранских провинциях, отдаленных городах и регионах всегда возникали местные шахи. Засушливый климат и сложная неоднородная география приводили к тому, что иранцы заселяли те или иные регионы на непостоянные и недолгие периоды. Страна долгое время оставалась фрагментированной. Разумеется, в период династий Каджаров и Пехлеви, даже в более ранние этапы государственности, которые историки так или иначе ассоциируют с Ираном, в периоды Сасанидов, Ахеменидов и Парфян, власть на бумаге или в традиции обладала практически необъятными полномочиями. Однако на деле все было куда сложнее. Иран никогда не стоит рассматривать с однозначной позиции. Точно так же, как не стоит систематизировать процессы, которые неподвластны западной модели систематизации. Европейцы и американцы очень часто ошибались насчет Ирана. Они слушали шаха и верили ему. Он называл Иран своим частным поместьем, своей собственностью. Здесь шах был не одинок: так делали многие монархи. Удалось ему ввести в заблуждение и лорда Джорджа Керзона, одного из самых вдумчивых людей своей эпохи. Британский аристократ, обладающий множеством титулов и полномочий, бывал в Иране и даже написал в 1892 году монументальную работу «Персия и персидский вопрос»[9].