Георгий Арси – Краля без масти (страница 1)
Георгий Арси
Краля без масти
Грех – не что иное, как удовлетворение желаний запрещёнными способами. Страсть – устойчивый навык к совершению греха.
Порок – неизлечимая любовь к греху.
От автора
Петру и Надежде Красовских посвящается
Грех стоит денег, страсть не считает средств, порок тратит состояния.
В этом есть суть сюжета романа и истории, случившейся в Москве в конце девятнадцатого века.
Имена большинства героев реальны, некоторые изменены, а отдельные персонажи вымышлены автором в целях раскрытия сюжета.
Для передачи атмосферы прошлого использованы тексты из старинных документов.
Книга продолжает серию детективов: «Дело о секте скопцов», «Клад Белёвского Худеяра», «Проклятие старого помещика» и «Китовая пристань. Наследие атамана Пугачёва».
Текст печатается в авторской редакции и пунктуации. Автор романа не поддерживает и не пропагандирует речи и деяния героев книги и совсем не разделяет мировоззрение отдельных из них. Все события, имеющие связь с запрещёнными веществами и антиобщественными поступками, описаны исключительно в интересах сюжета романа.
Автор благодарен русским писателям и журналистам девятнадцатого века: Александре Ивановне Соколовой, Сергею Николаевичу Шубинскому, Владимиру Алексеевичу Гиляровскому, Андрею Михайловичу Дмитриеву.
Автор признателен Олегу Васильевичу Чернышу за специальные консультации по российскому уголовному праву девятнадцатого века.
Книга создана под эгидой и при меценатской поддержке АО «Перспектива» г. Тулы и лично генерального директора Александра Васильевича Лежебокова.
Глава 1 Похищение. Год 1885. Москва
Изъ «Инструкцiи городовымъ Московской полицiи. Обязанности городовыхъ по охранѣнію обществѣннаго порядка, спокойствія и благочинія». Изданiя 1885 годъ.
«…Питыя въ душѣ своей нѣпоколѣбимую прѣданность ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ, исполняя службу ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА по совѣсти, заботясь постоянно о томъ, чтобъ находиться прi дѣлѣ не для виду только, а для дѣйствитѣльной пользъ, городовой обязанъ съ публикою обращаться вѣжливо.
Исполнѣніе закона или полицѣйскаго распоряжѣнія слѣдуетъ трѣбовать съ достоинствомъ и настойчиво, но отнюдь не грубымъ или обиднымъ образомъ. Если городовой самъ подвѣргся оскорблѣнію, то, не дозволяя сѣбѣ ни словомъ, ни дѣломъ нiкакой личной расправъ, должѣнъ прiгласить, а въ случаѣ упорства прѣдставить это лицо къ своему Начальству. Городовой не имѣетъ права ни подъ какимъ видомъ оканчивать такое дѣло прiмирѣніемъ. Городовой обязанъ прѣкращать всякій шумный разгулъ, шумъ, крiкъ, брань, ссоръ и драки на улицахъ, площадяхъ и въ публичныхъ мѣстахъ. Не дозволять нiкому ходить обнявшись, пѣть пѣснi, свистать, играть на инструмѣнтахъ. Воспрѣщать произносить на улицахъ ругатѣльства и нѣпрiличныя шутки. Пьяныхъ, которые идутъ, шатыясь и падыя, но не потѣряли еще совѣршенно сознанія, отправлять на квартиръ, если таковыя извѣстнъ и находятся нѣподалѣку; прi чемъ, если онi произвѣли шумъ, пѣли пѣснi или отправляли естѣствѣнную надобность или какое-либо другое бѣзчинство въ виду публики, то, прiгласивъ стороннiхъ лицъ быть свидѣтѣлями произвѣдѣннаго бѣспорядка, записать званія и фамиліи, какъ виновныхъ, такъ и свидѣтѣлѣй и по смѣнѣ съ дѣжурства доложить о происшествіи своему Начальнiку. Въ болѣе важныхъ случыяхъ и тогда, когда званія и фамиліи виновныхъ не могутъ быть городовымъ обнаружѣнъ, отправлятъ ихъ въ участокъ. Если квартиръ пьяныхъ нѣизвѣстнъ или слишкомъ отдалѣнъ и вообще, если пьяные находятся въ бѣсчувствѣнномъ состояніи, слѣдуетъ отправлять ихъ въ полицѣйскій домъ…»
Некий господин лежал на боку на прошлогодней гнилой соломе у стены сарая. Под головой нелепо торчало старое седло, кем-то заботливо положенное для создания удобства. Судя по поношенной, но всё ещё приличной городской одежде, человек принадлежал к дворянскому сословию. На голову страдальца был надет грязный и пыльный мешок, стянутый у кадыкастого горла коротким шнурком. Руки и ноги, связанные пеньковой верёвкой, не позволяли подняться или поменять позу. Сквозь небольшую дырочку в мешковине пленник одним глазом внимательно разглядывал окружающий скудный мирок. В толстых нитях паутин переливались яркими цветами лучи летнего солнца, пробивающегося внутрь халупы сквозь щели в крыше. В углу стоял ландолет цвета «жжёного хлеба» с лежащими на земле оглоблями. Рядом домовито и по-хозяйски ходили три курицы и толстый петух с красными перьями. Не обращая внимания на пленника, птицы, занятые поиском пищи, без устали раскидывали земляной пол и трухлявую солому, искали червей и тут же испражнялись дурно пахнущим помётом. Недалеко виднелась кособокая лестница из жердей, ведущая на сеновал. В одном из углов сарая кричали о хозяйской лени грязные от навоза вилы, лопаты и кирки с остатками земли. Всюду летали жирные мухи, назойливо тыкаясь в доски сарая, противно жужжа и тем докучая связанному человеку.
Рядом с незнакомцем валялся потрёпанный кожаный портфель для бумаг, уже слегка обгаженный домашними птицами. За пределами сарая кричала кукушка, навевая грустные мысли о жизни и смерти. Пленником, насильно помещённым в столь неприятные условия, являлся бывший московский дворянин и коллежский секретарь[1] Винагорский Иван Христианович.
Иван Христианович страдал. У него невыносимо болела голова, ломало тело, а горло мучила жгучая жажда. А самое главное – хотелось узнать, где он и как оказался в таком унизительном и даже рабском положении. Винагорский прекрасно помнил, что сегодня десятое июня. Уже больше недели прошло после великого православного праздника – дня Святой Троицы – и вовсю исполнялся Петров пост. Хотя Иван Христианович не являлся глубоко верующим человеком, однако по сугубо личным причинам помнил об этой дате.
Во-первых, в эти дни, хоть слезами умойся, никто взаймы не давал.
Во-вторых, по окончании поста многие играли свадьбы. А такие праздники он уважал по причине возможности получения обильной дармовой еды и бесплатного пития. Для осуществления таких замыслов нужно было явиться в самый разгар праздника чисто одетым, трезвым и подарить букет цветов невесте на глазах у многочисленной публики.
Конечно, близкие молодожёнов понимали, что новый гость – обычный проходимец. Однако скандалить и выгонять такого наглого хитреца, желающего дармового угощения, никто не решался по причине широкой русской души. Дебош, драка и прочие бесчинства на свадьбе являлись плохой приметой.
Пленник лежал и мучительно думал. Ивану Христиановичу с трудом, но вспомнилось, что вчера уже после восьми часов вечера познакомился он с двумя приличными господами. По виду обедневшими дворянами, на худой конец, московскими городскими мещанами. Винагорский сословные статусы у них не уточнял: времени, желания и настроения для этого не имелось. Кажется, обоим было лет под сорок, а может, чуть больше. Вечер прошёл замечательно, в разгуле, душевном празднике и веселье. Пьяный угар, одним словом, возобладал. Обычное дело для уважающего себя ухаря и московского кабацкого гуляки. Трактиры аж несколько раз меняли, как дворцовые дамы – перчатки на долгом балу. Эх! Залихватский русский кураж! Знатным купцам ни в чём не уступили. Таких господ, что он вчера внезапно нашёл в друзья, в кабаках и питейных лавках называли ещё «потёртыми», или «бывшими». Шло подобное от того, что в своё время занимали они должности и чины соответствующие, да утратили всё вконец. Каждый по разным причинам. Кто за кумовство, взятки или воровство, а кто просто из-за пьянства. Со временем приличная одежонка у таких господ становилась заношенной, штопаной и свидетельствовала о потерянной жизни. О прежнем достоинстве говорили только благородные манеры да никому не нужный гонорок. За который бывали они хорошо и до крови биты обычными московскими мужиками: ремесленниками, кучерами, золотарями, рабочими мануфактур, в подпитии и сословном кураже.
Таким неудачникам каждый пьяный московский работяга норовил по случаю заехать в морду, прямо между глаз, а лучше кровавую юшку пустить из благородного носа. Потому как утратили бывшие благородные господа своё общественное значение и считались бульварным народцем, одним словом – городской голытьбой. Падшие в сословном уровне людишки защиту имели только сами в себе, полиция за подобных обитателей Москвы грудью не стояла.
Помнил Иван Христианович, что знакомство состоялось в одном из приличных кабаков на Третьей Рогожской улице, что располагалась недалеко от Андроникова монастыря. Слово за слово, и вот уже стали они истинными товарищами на веки вечные. Тут же началось дружеское застолье с самогоном, настоянным на травах, расположившись стоя за высоким круглым столом. В заведении и закусь хорошая имелась. Даже сало, печёную куру да кулебяки с рыбой и мясом подавали. Гулящие девки меж столов ходили, упругими задницами вертели. Одну из них, по бесшабашной пьяни, Иван Христианович раз пять ущипнул.
О том, что вчерашний день начинался в доброй памяти, свидетельствовал портфель для бумаг, лежащий рядом. Винагорский его брал, чтобы дополнить композицию занятого и дельного человека. Хотя уже более трёх лет Иван Христианович не имел чиновничьего присутствия. Он был давно исключён из всех приличных обществ. Этим портфелем и важным видом да светским разговором ему удавалось вводить окружающих в заблуждение. Благодаря, на первый взгляд, никчёмной вещице принимали его за действующего чиновника, угощали, наливали в надежде на полезность знакомства. Таков русский человек, он завсегда чиновника впрок готов напоить, авось пригодится в будущей жизни.