Сейчас без десяти восемь. Я снова на крыше: поднялся, чтобы послушать ещё одно восьмичасовое включение Фаренгейта. Вдруг скажут что-то новое.
…
«И снова добрый вечер. И снова надеюсь, что для вас он — добрый. В наше время добрый вечер — это вечер, который наступил, и до которого мы сумели дожить. Так что если вы слушаете меня сейчас, знайте: вы — счастливчик. Не только потому, что слушаете лучшее радио на свете. Лучшее из оставшихся. Радио Фаренгейт, сто четыре и три ФМ, Южная сорок девять, корпус А. Ещё сутки нас можно будет найти по этому адресу и отправиться вместе с нами туда, где уж точно безопаснее, чем здесь.
Найти нас, как это сделали наши сегодняшние гости. Ну что, девица-красавица, скажешь что-нибудь в микрофон?
— А он работает?
— Ещё как.
— По-настоящему?
— Да, как на настоящем радио. Была когда-нибудь на радио?
— Нет.
— А теперь ты не просто на радио, а, может быть, на последнем радио на земле, представляешь? Ну что, как тебя зовут?
— Юля.
— Сколько лет тебе, Юля?
— Девять.
— Замечательно. Скажи, ты сама нас нашла или эти двое тебе помогли?
— Помогли.
— Какие молодцы. Не возражаешь, если мы и им дадим поговорить в микрофон?
— Нет.
— Вот и славно. Итак, наши, возможно, последние гости на старом месте, прибыли в нашу скромную обитель буквально сегодня вечером, и зовут их…
— Кристина.
— Сергей.
— Очень приятно. Ну рассказывайте: как нас нашли?
— Да радио в тачке включили просто, смеха ради. Покрутили-покрутили, слышим — голос. Ваш. Вот и поехали, куда вы сказали.
— Когда это было?
— Буквально сегодня.
— А где вы были до этого?
— В Северном.
— Где ещё бассейн недавно построили?
— Да, да.
— Спорткомплекс?
— Ага.
— Ну, нам-то вы эту историю уже рассказывали. Теперь — буквально пару слов для наших слушателей. Что там, в Северном?
— Да мы там не изначально были как бы… Мы вообще дома сидели. Как все, наверное. Выживали худо-бедно. Когда всё обрубило, туговато стало, но ничего. Жили на Второго сентября. И уехали оттуда тоже второго — ирония судьбы. Сумбурно вышло всё. Сидим утром, никого не трогаем, и слышим — под окнами тачка надрывается. И эти полоумные оживились тоже: рычат-мычат там чего-то. Выглянули, а там видно, что кто-то через них поехал и встрял: тачку ему облепили конкретно. Я сигналку на своей машине включил, чтоб отвлечь этих всех. В первые дни уже так делал: часто кто-то шёл-шёл, да попадал — приходилось переманивать, чтоб человек как-то мимо прошмыгнул. Иногда получалось. Иногда — прям на глазах задирали. Жуть в общем. Ну и этот тип, который застрял там — он вылез, всё нормально с ним было, до подъезда добежал. Заполошный такой был: видно, что вообще не отображает, что вокруг происходит. Мы его спрашиваем, кто, откуда, а он — бу-бу-бу, бормочет под нос что-то. Ну и про Северный как-то вскользь сказал. А у нас там… Кристин, расскажешь?
— Юль, погуляешь?
— Ладно.
— Юля — сестры моей дочка. Она за ней поехала в какой-то из первых дней — в какой уж точно не помню. Когда по телику ещё чушь несли, но всем уже всё понятно было. Последний раз звонила, говорила, что в пробке встала. Потом — тишина. У Юли — тоже тишина. Ну мы и решили, что… Похоронили Надю в общем… Надя — это так сестрёнку зв… звали… Серёж, давай ты дальше.
— Да-да. Ну и этот, которого мы сигналкой-то спасли, говорит, мол, в Северном — детвора да пара местных, кто их не бросил. Мы и прикинули, что племяшка Кристинкина там может быть. Поболтали-порешали — и, думаем, поедем, не бросать же малую. Этот, который как с небес свалился, тачку нам свою дал… Хотя она не его, наверное, была. Не суть, в общем. Короче, чуть погодя вышли, я сигналку снова включил, чтоб эти полоумные заняты были. Потом — по-быстрому машину вытолкали… А она ещё по брюхо в трупах завязла… Капец в общем. Этому пацану, который на тачке-то приехал, ещё кучу хлама какого-то надо было вытащить. Он рюкзак себе взял и сумку из багажника, а я какую-то ерундовину его из салона вытаскивал: на детское кресло с вентилятором похожа была. Тащил-тащил, потом вижу — со дворов соседних на сигналку новые полоумные прут. А тут — мы копошимся. Они на нас глядят, и сигналка их уже не привлекает. В общем, что в салоне было — так там и осталось. Я говорю, всё, пацан, давай, щас уже нас порешат. Он орёт: мотор-мотор! Я — в машину и по газам. Так с его мотором и уехали. Чё у него там за мотор был, я так и не посмотрел: не до этого было. Но нужен ему был видать: он за тачкой ещё бежал как бестолковый какое-то время, я уж думал — сожрут бедолагу. Но вроде опомнился, назад потом ломанулся, к подъе…»
…
Голос сначала стал чуть слышным, а через секунду совсем пропал. Я покрутил ручку громкости, нажал «вкл» и «выкл» несколько раз, вытащил батарейки и попробовал переставить их местами — всё впустую. Радио замолчало навсегда.
Запись 11
Девятое сентября. Сорок третий день с начала вымирания.
Вчера мы решили, что нет смысла отправляться на поиски машины на рассвете. Гораздо важнее как следует выспаться прежде чем уходить в, быть может, последний путь. Инициатором того, чтобы поспать подольше, был Леонид Николаевич. Я был не против. Сам я чудесно выспался и по обыкновению проснулся свежим уже к половине седьмого. Планировал сделать это раньше — не получилось. Придётся поднажать сейчас и за следующие пару часов написать про пару последних дней моего затянувшегося путешествия: как я долгое время собирался сделать финальный рывок к дому Иры, что помешало мне сделать это сразу, и как я умудрился сделать это без парамотора, который вместе с собой увезли Кристина с Сергеем, разрушив все мои планы. Хочется успеть рассказать обо всём этом сейчас, поэтому надо торопиться и не стараться отвлекаться на пространные размышления и спонтанное философствование. Кто знает, вернусь ли я к этим записям вечером.
День 37
Утром этого дня я нашёл себя в гостиной чужой квартиры. Всё здесь было незнакомо, чуждо и оттого неприятно, но во всяком случае тут я находился в безопасности. Сергей и Кристина спасли меня от подкравшейся вплотную гибели, отдали своё жильё в моё полное распоряжение и умотали туда, откуда я только что приехал быстрее, чем мы успели толком познакомиться. Вдобавок ко всему, они забрали мою тачку вместе с парамотором и львиной долей всего, что я взял с собой в дорогу, и тем самым подложили мне большую свинью. Я был страшно зол на них первое время, но позже, как следует всё взвесив, осознал, что добра они мне сделали несоизмеримо больше всего того вреда, который они нанесли совершенно непредумышленно. В любом случае, вопрос о том, таить или не таить на них обиду за крушение моих планов, был вопросом другого порядка. Такого рода вопросом я мог задаваться раньше, всерьёз думая, что размышления на эту тему хоть сколько-нибудь мне помогут. Теперь же, на тридцать седьмой день после всемирной катастрофы, разрушившей старый порядок вещей, я, наконец, научился не обращать внимание на чепуху, не имеющую ровно никакого отношения к ответу на вопрос о том, что делать дальше.
А дальше мне нужно было каким-то образом преодолеть оставшиеся полтора с лишним километра до Ириного дома, имея на руках то, что есть. А было у меня немного: мой рюкзак, в котором осталась бутылка воды, дневник и несколько сменных вещей, и сумка с инструментами для сборки и разборки парамотора, которая без самого мотора была попросту бесполезна. Стоит ли говорить, что, собрав вокруг себя весь этот скарб и тщательно его проинспектировав, я долго и рьяно ругался, на чём свет стоит проклиная все превратности судьбы? Вчера, вдоволь настрадавшись и насокрушавшись по поводу неблагоприятно сложившихся обстоятельств, я решил оставить все размышления до утра, а утром, со свежей головой, избавившись от парализующих мысли последствий предсмертного психического сдвига, как следует продумать свой дальнейший путь.
И вот, утро тридцать седьмого дня наступило. Голова раскалывалась: должно быть, повысилось давление после того, как вчера меня несколько раз хорошенько вывернуло наизнанку. Первым делом нужно было найти здесь аптечку и таблетку от головы. После того, как поиски увенчались успехом, я продолжил исследовать своё временное пристанище. Убранство квартиры было небогатым: Кристина с Сергеем, по всей видимости, исповедовали утилитарный минимализм, парадоксальным образом подходя к этому до крайности максималистично. Ни в кухне, ни в гостиной, служившей также спальней, не было ничего лишнего. Здесь же, в гостиной, у них было оборудовано два рабочих места, на которых стояли компьютеры с широченными мониторами и со множеством других принадлежностей, вроде графических планшетов, профессиональных камер и чёрт знает чего ещё. По тому, как выглядит жилище человека, можно сказать буквально всё о нём и о его образе жизни. Мысленно записав Кристину и Сергея в представителей так называемого креативного класса и уже начав представлять себе всю их биографию, я оборвал себя, сказав, что не об этом я сейчас должен думать. Нужно найти здесь хоть что-то, что поможет миновать ту мёртвую милю, что отделяет меня от моей цели, и придумать способ преодолеть эту самую милю. Всё остальное — пустое и от лукавого.
