Георгий Апальков – Рассказы о животных (страница 17)

Осознание того, что он заблудился, к Коленьке пришло не сразу. Сначала было отчаяние от того, что он так и не смог догнать старших ребят, дразнивших его и смывшихся куда-то в глубину леса. Потом, смирившись с тем, что сегодня бабушка непременно задаст ему взбучку, он развернулся и пошёл обратно: как ему казалось, в сторону дома. Но через несколько десятков шагов, миновав несколько десятков одинаковых берёз, от которых рябило в глазах, Коленька понял, что не знает, где именно находится бабушкин дом, и куда именно ему теперь нужно идти. Тогда-то он испугался по-настоящему. И страх его пах. И запах его был слышен чуткому медвежьему носу за многие, многие, многие сотни метров.

Тем временем, Лохмач гнался за УАЗиком. Как и всегда до этого, он не знал, что будет, если он догонит его. Он даже сомневался, догонит ли его вообще. Но он должен был бежать, и не мог ничего с собой поделать. Водитель, ко всему прочему, раззадоривал пса, думая, будто таким образом сможет его испугать и отвадить от своей машины. Но гудок Лохмача только раззадоривал. Он лаял и, высунув язык, гнал что было сил, пока, наконец, УАЗик не замедлился, въехав на лесное бездорожье. Там-то Лохмач его и настиг, придя в обездвиживающее замешательство. Такое, когда в голове, как куплет на заевшей пластинке, крутится один-единственный вопрос: «И что теперь делать-то, а?»

Первым, что испытал Лохмач, отойдя от азарта погони, было разочарование. Затем – обида на самого себя за то, что он таки смог догнать эту несчастную машину. Надо было поддаться ей, нарочно замедлить ход и гнаться за ней хоть до самого заката! «Старый дурак!» – напропалую корил себя Лохмач.

Потеряв интерес к автомобилю, Лохмач развернулся было, чтобы вернуться в деревню. Но тут он почуял что-то. Какой-то смутный, едва уловимый запах, доносившийся откуда-то из чащи. Он часто слышал его от случайных посетителей придорожного кафе, косо смотревших на него и опасливо проходивших мимо. То был запах страха. Его источник был где-то далеко, но запах слышался отчётливо. Он совершенно не привлекал Лохмача: страх людей отпугивал и его самого, поскольку он знал на собственном горьком опыте, что самые зверские вещи люди склонны совершать именно под воздействием страха. Захотелось убежать прочь от источника этой вони, усиливавшейся с каждой секундой. Всё его естество просилось назад, в деревню, прочь от всего неприятного. Больше того: Лохмач снова почувствовал, как им движет какая-то невидимая рука, минуту назад заставлявшая его гнаться за машиной без видимой причины и без всякой цели. Это нечто вталкивало, выдавливало его из леса, но Лохмач, после случая с УАЗиком, был на это самое «нечто» страшно зол и обижен, и потому Лохмачу захотелось в этот раз пойти ему наперекор.

Запах вёл его в одну сторону, а невидимое «нечто» влекло в обратном направлении. Тем не менее, Лохмач взял след сначала неуверенно брёл средь травы и кустов в сторону неведомого перепуганного существа. Затем, уверившись в том, что он на правильном пути, Лохмач побежал, кое-где перескакивая через кочки и лежащие то тут то там трухлявые деревья. Наконец, сквозь рябящие в глазах чёрно-белые заросли, Лохмач увидел маленького человека и гигантскую тень, направляющуюся в его сторону.

Лохмач ринулся к Коленьке со всех ног. Он до последнего не знал, что за тень угрожает мальчику, но совершенно точно понимал: ничего хорошего от неё не жди. По мере того, как он приближался к мальчику, тень становилась всё выше и шире, но страха в сердце Лохмача не было. У него попросту не было и мысли о том, чтобы испугаться, развернуться и пуститься наутёк, бросив человека один на один с опасностью.

Коленька уже давно глядел на медведя, мчавшегося к нему. Чувства у него были смешанные: с одной стороны, он уже видел медведей в сказках, и там они казались ему славными ребятами. С другой, от бабушки он слышал истории о задранных насмерть охотниках, о которых писали в деревенской газете, и понимал, что после встречи с медведем в лесу счастливой сказочной концовки не жди. Но что именно нужно делать, когда видишь перед собой эту бурую громадину, он не знал, и потому просто стоял и смотрел, как «мишка косолапый по лесу идёт» и, похоже, занят отнюдь не шишками и пением песенок.

Вдруг он увидел пса и, наконец, испугался. Деревенские собаки его уже облаивали, и не раз, поэтому их, в отличие от медведей, доселе невиданных, он совершенно точно боялся как огня. Лохмач лаял, и Коленька приняв это на свой счёт, отпрянул, спрятавшись за толстой берёзкой. Пёс, в свою очередь, кинулся не к Коленьке, а к медведю, отчего последний опешил и затормозил. Лохмач лаял, не жалея голоса, всеми силами стремясь казаться больше, грознее и опаснее, чем он есть на самом деле. Вся деревня знала его как безобидного малого, и теперь он надеялся только, что этот здоровенный медведь, поливающий тягучей слюной траву, не слышал о его репутации.

Медведь с любопытством наблюдал за атакующим его мелким и лохматым существом. Как-то слишком уверенно он голосит. Может, с ним ещё кто-то есть? Кто-нибудь из этих двуногих со стреляющими палками? Встречи с ними косолапый не желал и не искал, и потому, завидев лающего пса, решил развернуться и убраться отсюда от греха подальше. Запах добычи, конечно, манит: он уже чувствует её железный вкус на языке и нёбе. Но закончить чьим-нибудь ковром над кроватью тоже не хочется, поэтому лучше будет сегодня ограничиться кореньями да ягодами. С этими мыслями медведь унёсся прочь, и лай Лохмача некоторое время ещё доносился до него удаляющимся эхом.

Лохмач вывел Коленьку на дорогу, а затем – обратно в деревню. Ему понадобилось какое-то время, чтобы убедить мальчугана, что опасности он не представляет. А затем – ещё какое-то время для того, чтобы малыш понял, что ему нужно следовать за Лохмачом в обратный путь. Тем не менее, у него получилось, и вскоре Коленька уже был у калитки бабушкиного дома: весь в ожогах от крапивы и в чешущихся укусах лесных комаров. Бабушка встретила его как обычно: без охов и вздохов. Для неё мальчик всё это время гулял где-то поблизости, и она совершенно не подозревала о том, что произошло в последний час, грозившийся стать роковым для их семьи.

– О, опять ты, бродяга! – сказала бабушка, узнав Лохмача, стоявшего у калитки и вилявшего серым хвостом, – Ну, заходи, раз пришёл! Найдём, чем тебя побаловать.

Надежда

Надежда просыпалась первой. Обгоняя даже горластого соседского петуха, она вставала ровно в четыре часа, шла на кухню и прежде прочего заботилась о себе: умывалась, чистила зубы, заваривала чай. Потом просыпался Кеша, лениво потягивался на печи, аккуратно отодвигал мордочкой занавеску, спрыгивал и неспешно, вразвалочку семенил к своей миске рядом с плитой, которую хозяйка к этому времени уже успевала наполнить кормом. На тринадцатом году жизни Кешу одолели проблемы с зубами, и он не мог больше есть жёсткую пищу, поэтому маленькие кошачьи сухарики Надежде приходилось размачивать в тёплой воде, прежде чем подать их единственному домочадцу. Единственному другу. Единственному, кто всегда был рядом.

Кешу привезла в дом дочь. Тогда он был ещё котёнком, которого молодая семья не могла взять с собой в дальний путь: переезд на другой конец страны – дело муторное. Так Кеша и прописался здесь. Тогда всё было по-другому: и муж Надежды был ещё жив, и дочь с внуками приезжала чаще, и жизнь в целом была как-то проще.

Теперь все дни Кеша и Надежда проводили вдвоём – только вдвоём. Как, впрочем, и вечера. Вечерняя программа была стандартная: сначала ужин, потом, до половины девятого, тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене, а в полдевятого – телевизор, помогавший прогнать тоскливые мысли.

– Этот на Витеньку похож, смотри-ка! – изумлялась и одновременно умилялась Надежда, глядя на очередного талантливого ребёнка в телевизоре, соревновавшегося с другими детьми в одарённости в каком-то типовом вечернем шоу.

Кеша ничего не мог ответить. Но если бы мог – согласился бы: правда ведь похож. Вылитый Витя – младший Надеждин внук. Его Кеша видел всего однажды: года три назад, когда дочь Надежды с семьёй приезжали в последний раз.

– Витенька-то в школу уже этой осенью пойдёт, – вздыхала Надежда.

«Пойдёт», – с тоской думал про себя Кеша, давно смирившийся с мыслью, что грядущая осень может стать для него последней. Возраст: тут уж ничего не поделаешь.

Надежда и Кеша по-прежнему смотрели телевизор, но мысли их уносились куда-то далеко: в пучину тоски и уныния. Оба они думали об одном и том же: о жизни, о смерти и о том, сколько времени у них ещё есть в запасе. О том, доведётся ли им ещё увидеть в этом доме кого-то, кроме друг друга, и позвонит ли когда-нибудь на старенький кнопочный телефон в гостиной кто-то кроме телефонных мошенников или интервьюеров, проводящих еженедельные соцопросы.

Вдруг чёрный брусок с маленьким экранчиком завибрировал и чуть проехался по столу. На загоревшемся экранчике появился незнакомый номер. «Может, оператора поменяла?» – подумала Надежда, не теряя оптимизма, а затем поднесла телефон к уху и тихонько, будто бы боясь спугнуть строптивую удачу, ответила:

– Алло?