Георгий Абрамов – «Путь к себе» (страница 2)

Я хорошо помню тот первый снег, когда я проснулся утром — и не поверил глазам: за окном всё белым-бело. Мир словно накрыло пушистым одеялом, а воздух наполнился необычайной, почти волшебной тишиной. От радости я вскочил с кровати и тут же крикнул Лиде:

— Собирайся! Поедем кататься на горках!

Быстро оделся, схватил с балкона санки и выбежал на улицу. Лида не заставила себя ждать: через минуту она уже стояла рядом, сияя от предвкушения.

Горка находилась неподалёку. Снег падал большими мягкими хлопьями, словно кто-то сверху рассыпал сахарную пудру. Я вскочил на санки, Лида устроилась сверху — и мы с весёлым визгом помчались вниз! Но в самом низу нас ждал сюрприз: там оказалось небольшое болото, припорошённое снегом. Не успели мы опомниться, как плюхнулись прямо в него! А выбравшись, поняли: одежда промокла насквозь. По лицам стекали холодные капли. Я схватил сестру за руку, и мы бегом бросились домой.

Когда мы ввалились в квартиру, вид у нас был ещё тот: мокрые, грязные, с прилипшими к щекам снежинками. Но несмотря на это, мы смеялись. Ведь это было настоящее приключение — моё первое знакомство с зимой.

Бывало, что за шалости младшей сестры доставалось мне. Мама или папа, видя её испуганные глаза, наказывали меня как старшего, чтобы она не расстраивалась. Я, конечно, обижался, но в глубине души понимал: это просто такой способ защитить её, даже если это и несправедливо по отношению ко мне.

Однако с каждым днём это едва уловимое, но от этого не менее реальное различие ощущалось всё сильнее. Раньше я не обращал на него внимания. Или, может быть, просто не хотел замечать. Но когда я стал старше, когда начал видеть мир более ясно, разница стала очевидной: отец любил мою сестру больше. Это проявлялось в мелочах, которые тем не менее складывались в чёткую картину. Он мог часами рассказывать о её достижениях, о её талантах, о её красоте. Его улыбка становилась шире, голос — теплее, а в глазах появлялось то нежное сияние, которое я видел лишь мельком, когда речь заходила обо мне. Мои успехи, какими бы значительными они ни были, часто оставались без должного внимания. «Молодец», — бросал отец, иногда даже не отрываясь от своих дел. Или, что хуже, сравнивая: «Вот сестра твоя — она тоже хорошо учится, но ты мог бы ещё постараться». Это сравнение было обиднее всего. Оно не просто умаляло мои достижения — оно подрывало саму мою ценность в его глазах.

Когда сестра болела, он превращался в самого заботливого отца на свете. Он сидел у её постели, читал ей, готовил её любимые блюда, отменял все свои планы. Его подарки для неё были более продуманными, более дорогими, более желанными. Он знал, чего она хочет, он видел её восторженные взгляды, когда она получала желаемое. Я же словно проглатывал горькую пилюлю каждый раз, когда видел это.

Когда я слышал, как за дверью смеются, а папа приветствует гостей, моё сердце сжималось. Это были папины друзья, которые всегда приходили с шутками, историями и, что самое главное, с вниманием. Я знал, что произойдёт дальше. Дверь моей комнаты, обычно надёжно закрытая, вскоре распахнётся. И появится она — моя младшая сестра. Её звонкий смех, её невинные глазки, полные любопытства, будут маяком, который неизбежно приведёт её прямо в эпицентр мужской компании. Там, в гостиной, она становилась центром Вселенной. Папины друзья, забыв о своих делах, склонялись над ней, рассказывали ей смешные истории, показывали фокусы, а иногда даже делились угощениями, которые им приносили. Она, в свою очередь, расцветала под их вниманием, её щёчки розовели, а смех становился ещё звонче.

А я? Я сидел в своей комнате, за закрытой дверью. В моей комнате было тихо. Я мог слушать их смех, их голоса, но они казались такими далёкими, словно принадлежали другому миру. Миру, где не было закрытых дверей и одиноких наблюдателей. Я представлял себе, как было бы здорово оказаться там, как бы я тоже участвовал в разговоре, тоже смеялся над шутками.

Но я не был там. Я был здесь, в своей комнате, со своими мыслями, раз за разом напоминающими мне о моей отчуждённости. И каждый раз, когда дверь моей комнаты распахивалась и я видел её, сияющую в лучах чужого внимания, мне приходилось снова и снова проглатывать эту пилюлю, надеясь, что когда-нибудь она перестанет быть такой горькой.

Иногда я подходил к щели в занавеске, чтобы краешком глаза увидеть эту сцену. Увидеть, как она, моя маленькая беззаботная сестра, купается в лучах внимания этой мужской компании, которого я так жаждал.

Да, каждый такой момент был для меня как горькая пилюля. Я глотал её, чувствуя, как она царапает горло, как оставляет неприятный привкус. Это была не зависть к сестре, нет. Это была скорее тоска по тому, чего у меня не было. Жгучее желание быть частью общества, чтобы меня тоже заметили, чтобы кто-то, кроме родителей, обратил на меня такое же искреннее внимание.

Время шло, приближался мой день рождения. Это было одно из самых радостных ожиданий в моей жизни. Родители, как всегда, спросили:

— А что бы ты хотел в подарок?

В моей голове уже давно поселилась заветная мечта, и я не задумываясь выпалил:

— Собаку!

Родители, кажется, были удивлены, но в их глазах заблестели какие-то особенные искорки. Я не знал, выполнят ли они мою просьбу, но надежда теплилась в сердце.

И вот настал тот самый день. Вместо привычного пакета с игрушками или одеждой мне вручили коробку. Но это была не просто коробка — она шевелилась и тихонько попискивала! Когда я открыл крышку, моё сердце буквально подпрыгнуло от восторга. Там, свернувшись клубочком, дремало маленькое пушистое существо. Его шёрстка была тёплого, солнечного оттенка — именно такого, каким бывает спелый абрикос или осенняя листва. Цвет был настолько ярким и насыщенным, что имя пришло само собой, мгновенно и безоговорочно.

— Рыжик! — выдохнул я, и маленький щенок, услышав своё новое имя, поднял голову и робко вильнул хвостом.

С того дня Рыжик стал неотъемлемой частью моей жизни. Мы вместе познавали мир, он рос, превращаясь из неуклюжего щенка в статного, энергичного пса, а я становился старше и мудрее. Его рыжая шерсть всегда напоминала мне о том, как осуществилась моя самая большая мечта, и о любви моих родителей, которые подарили мне не просто питомца, а настоящего верного друга.

***

Как всё меняется в один миг… Теперь, стоя на краю, я чувствую, как боль, преодолев время и обстоятельства, накатывает с утроенной силой. Я мысленно возвращаюсь обратно в те дни.

Тихий вечер в детском саду. Группы пустеют: одни дети с радостью бегут к родителям, другие неохотно собирают игрушки, понимая, что пора домой. В младшей группе остаётся только один мальчик — Гоша. Он сидит у окна на маленькой скамейке, крепко сжимая плюшевого зайца, которого мама дала ему утром «на удачу». Этот мальчик — я.

Я смотрю на дверь, ожидая, что вот-вот раздастся знакомый голос: «Гошечка, идём!» Но вместо этого — тишина. Воспитательница, собирая игрушки, бросает мимоходом:

— Родители скоро придут, не переживай.

Я киваю, но внутри уже шевелится тревожный комочек: почему так долго? Остальные дети давно ушли.

Часы на стене тикают оглушительно громко. Я встаю, подхожу к окну. Улица пуста. Ни маминой яркой куртки, ни папиной сумки через плечо. Я возвращаюсь к скамейке, сжимая зайца сильнее. Руки становятся влажными. В горле першит, как будто проглотил колючку.

— Они забыли меня, — шепчу я, и эта мысль, сначала робкая, разрастается до размеров вселенной.

Воспитательница уже выключила свет в игровой зоне, оставив лишь тусклую лампу у входа. Она время от времени поглядывает на меня, но молчит. Мне кажется, что она тоже боится. Или просто не знает, что сказать. Я представляю: а вдруг мама и папа уехали? Вдруг решили, что я достаточно взрослый, чтобы остаться здесь навсегда? Эти мысли жгут глаза. Я тру их кулаками, но слёзы всё равно просачиваются сквозь пальцы.

Холод — не от температуры, а изнутри, как будто кто-то вынул из груди тёплое солнышко и оставил пустоту. «Почему меня не забрали? Наверное, я плохой». Каждую минуту я вздрагиваю от шума за дверью, ожидая услышать шаги, которые спасут меня.

Когда часы показывают уже почти семь вечера, дверь распахивается. В проёме — мама. Она бледная, глаза красные, но когда видит меня, то бросается ко мне так быстро, что чуть не сбивает с ног.

— Прости, прости, мой хороший!

Она прижимает меня к себе, и я чувствую, как её сердце бьётся так же часто, как и моё. Я не отвечаю. Только вцепляюсь в её куртку, вдыхая запах дома: аромат ванили от маминых духов и чего-то тёплого, что бывает только там. Страх отступает, но остаётся со мной.

Дождь начался внезапно: сначала редкие капли, потом сплошной серый занавес. Мама, не теряя ни секунды, хватает меня за руку:

— Бежим домой!

Рука мамы — тёплая, сильная, надёжная. Она крепко держит мою ладонь, будто боится потерять в этой серой пелене. Я едва успеваю перебирать ногами, но чувствую: пока я в её руке — ничего плохого не случится. Ветер бьёт в лицо, капли стекают по щекам, но мне уже не страшно. Только немного щекотно и весело.

Топот ног по мокрым тротуарам. Шуршание дождевых струй о зонты и козырьки. Где-то вдали — приглушённый гул машин. А рядом — мамино дыхание, чуть сбивчивое, но ровное. Иногда она кричит: «Осторожно!» — и тянет меня за собой, обходя лужу или спешащего прохожего. Мимо проносятся размытые силуэты: жёлтые фонари, тёмные витрины, мокрые деревья, склонившиеся под ветром. Всё кажется волшебным и немного нереальным — как в кино.