Георг Николаи – Биология войны. Можно ли победить «демонов прошлого»? (страница 38)

Подобная же связь существует несомненно и между людьми; и так как мы, люди, подобно прочим животным, варьируем преимущественно тем органом, который за последний период нашего развития подвергся наибольшим изменениям, а именно мозгом, то большую часть доказательств этой мутации мы найдем в области психических явлений.

Без сомнения, и в человечестве происходят относительно неожиданные перевороты, после которых человеческая психика представляется в корне изменившейся: кажется, будто вырвавшаяся из глубины наших самых сокровенных внутренних переживаний волна нового мировоззрения снесла в своем внезапном порыве все старое, отжившее. Самый факт, что существуют эпохи, когда преобладает ненависть или любовь, религиозное чувство или скептицизм, для каждого историка несомненен.

Доказательство того, что тут происходит нечто подобное мутациям царских свечей, я усматриваю не столько в самом факте видоизменения (который можно было бы объяснить одинаковыми условиями среды, массовым внушением и т. п.) и не в том, что, как указывалось выше, великие открытия часто делаются одновременно и независимо друг от друга в разных частях света и как бы носятся в воздухе (и это можно было бы объяснить тем, что люди делают именно те открытия, в которых они в данный момент больше всего нуждаются, и что их стремления в этом направлении обусловливаются одинаковыми условиями жизни).

Я усматриваю доказательство этого в одном хотя и побочном, но достойном внимания обстоятельстве. Дело в том, что во все времена существовали люди с таким своеобразным строением мозга, что те взгляды, которые они высказывали, казались из ряда вон выходящими, вследствие чего, смотря по настроению и вкусу, их считали либо сумасшедшими, либо гениями. Являются ли они тем или другим, это зависит не только от них самих, но и от того, что произойдет в будущем или, вернее, от тех мутаций, которые в скрытом виде содержатся уже в миллионах людей, кажущихся пока еще совершенно нормальными.

Тот, кто высказывает взгляд, не соответствующий общепринятому, прежде всего объявляется сумасшедшим; затем, если через сто лет большинство людей разделит этот взгляд его провозглашают гением, опередившим свое время; если же и тогда никто не одобрит его воззрений, он окончательно будет причислен к разряду анормально мыслящих.

В таком же духе можно было бы описать те явления, которые мы наблюдаем у царских свечей. Пока удлинение листьев заключено в их идиоплазме лишь в скрытом виде, растения с слишком короткими, слишком толстыми или слишком тонкими листьями представляют собой анормальные явления, быстро исчезающие и не имеющие значения; если же среди анормальных растений встречаются такие, у которых вырастают длинные листья, то и они — «гениальные» предтечи предстоящей в будущем мутации.

Так же и у людей. Пока время еще не созрело, пока в мозгу еще не существует в скрытом виде предрасположение к изменению, до тех пор никакое гениальное пророчество не приведет ни к чему; когда же время созрело, пророчество становится уже излишним, и для выявления скрытых сил достаточно малейшего повода. Гус ничего не мог достигнуть там, где Лютер без всякого труда одержал победу. Гремевший во всей Греции Сократ был забыт вскоре после того, как он выпил чашу с ядом, в то время как распятый Христос этот неизвестный мечтатель, самое существование которого подвержено сомнению, оставил после себя мировую религию.

Эти и многие другие эволюционные циклы закончены, и, обозревая их, мы всегда найдем подтверждение сказанному. Волнующие наше время проблемы ждут еще своего разрешения в процессе будущей эволюции, и, как всегда, накануне окончательного разрешения их обостряются противоположные течения мысли. Мольтке вскрыл, например, этическое значение войны в то самое время, когда Толстой с небывалой до того резкостью требовал безусловного уничтожения ее. Кто из них представитель сумасшедшей и кто — гениальной вариации, пока еще сказать трудно; это зависит от того, на чью сторону встанет большинство нашего потомства.

Я хотел бы только указать на то, что азарт, с которым велась война 1914 года, вовсе еще не служит доказательством того, что Мольтке был гениальным предтечей, потому что у организма, которому со временем предстоит пережить мутацию, уже заранее обнаруживаются значительные вариации в ту и другую сторону.

Отмеченный выше факт, что теперь мы расходимся во взглядах на войну более, чем когда-либо, служит, по-моему, подтверждением тому, что в ближайшее время общий взгляд на войну радикально изменится. А так как из всех возможных мутаций естественно должна сохраниться наиболее приемлемая для окружающей среды, то все, что нами было сказано в предыдущих главах о вреде современной войны, дает нам основание предполагать, что мутация произойдет в сторону обращения людей в безусловно миролюбивые существа и что выходящие из рамок обыкновенных человеческих рассуждений взгляды Мольтке и его последователей, вплоть до Бернгарди, могут быть рассматриваемы лишь как благоприятный признак близкого наступления подобной мутации.

Доказать вероятность только что высказанных мною мыслей составляло одну из моих задач, но если бы мне даже и удалось убедить кое-кого из читателей, то этим все-таки было бы достигнуто не слишком много, ибо я имел в виду воздействовать настоящей книгой на читателей в том направлении, чтобы, по моему глубокому убеждению, неизбежный крах идеи войны был ускорен самими людьми. Для этого, однако, недостаточно одного убеждения; человек руководствуется в своих действиях не столько отчетливо сознанной истиною, сколько смутно ощущаемыми внутренними инстинктами, которые, раз они касаются только высоких идеалов, никто не мешает нам называть даже верой.

Наперекор истине мы, конечно, не можем и не должны действовать; это бесспорно, но истина восторжествует только в том случае, если она инстинктивно чувствуется нами или — по образному выражению древности — живет в нас. Так это бывает со всем, и в частности с войной. Не политика спасет от войны человечество и не естествознание, а исключительно изменение его образа мыслей.

Выше мною было указано, почему я нахожу, что существование метафизической или религиозной потребности необходимо и вполне основательно; здесь я хотел бы только добавить, что она всегда будет оправдывать себя, ибо наши желания, наши надежды всегда опережают наши знания. Знания в этом отношении могут действовать только отрицательным или задерживающим образом: они могут нам сказать, что то и другое желание неисполнимо и потому не может быть предметом наших вожделений. То же, чего мы можем ожидать от будущего, во что мы должны верить, этого разум никогда не сможет нам доказать с такой очевидностью, чтобы мы могли почерпнуть отсюда силы для действительно положительной деятельности.

Между тем необходимо именно это, а потому мы всегда будем испытывать потребность в чем-то метафизическом или, если хотите, в религии. Спрашивается, может ли факт существования общечеловеческого организма — независимо от того или иного естественнонаучного значения его — быть в то же время источником подобного позитивного, религиозного чувства, т. е. можно ли данный факт истолковать в религиозном смысле, ибо только тогда он в состоянии воодушевить человечество на смелый подвиг.

В наше время смысл религии не может, конечно, заключаться в том, чтобы вдохновлять людей мистической верой в существование даже абстрактного, а тем более конкретного понятия божества и в необходимость поддерживать господство какой-либо церкви; если религия может вообще иметь какое-либо значение, то только постольку, поскольку она доставляет человечеству известные этические ценности, т. е., с практической точки зрения, поскольку она внушает ему уважение к достоинству ближнего и содействует осуществлению идеи братства между людьми. Но как раз в этом отношении религии не оправдали себя; это, как мы видели выше, выразилось, между прочим, в том, что со временем все они пришли к отрицанию идеи братства и санкционировали войну.

Неудача в этом отношении всех религий имеет свою совершенно естественную причину. Всякая религия (от слова religo — связываю) пытается связать человека с известными толкованиями, известными этическими принципами, соответствующими первобытному пониманию, провозглашая их в избытке наивного самомнения незыблемыми истинами; она коренится, следовательно, в традиции и связывает человека с прошлым. Ей недостает, таким образом, возможности приспособления к новым условиям, и, несмотря ни на какие обещания и надежды на будущие блага, она по существу своему ретроспективна.

Можно основывать новые религии, можно протестовать против уже существующих, но все-таки с выражением «религия» связано нечто сковывающее нас; в лучшем случае удавалось влить новое вино в старые мехи, дать новое содержание старым формам. Это было бы не так плохо, — говорят же, что новое вино в старых мехах становится вкуснее и ценнее, — если бы человечество не цеплялось за внешность, не переоценивало форму в ущерб содержанию. Ведь до сих пор всякая религия застывала в догматизме и потому в конце концов тормозила всякое дальнейшее развитие.