Георг Николаи – Биология войны. Можно ли победить «демонов прошлого»? (страница 21)
Это началось со времени войн Карла Великого с саксами. Среди последних он, по выражению одного из его современников, «проповедовал христианство железным языком». Под влиянием воинственного ислама и массового психоза, этот метод во время крестовых походов и инквизиции достиг своего апогея; затем постепенно он вылился в форму насильственной пропаганды среди язычников в колониях; пройдя через костры и драгонады, эта пропаганда додумалась в настоящее время до такого тонкого приема, как экономический гнет. Не говоря уже о дореволюционной России и Германии, даже в Англии акты, устранявшие иноверцев от участия в государственной жизни, были отменены лишь в 1829 г. Тот, кто сравнит принципы нового учения с практическим осуществлением их церковью, не удивится тому факту, что соборы запрещали чтение даже Библии.
Среди еретиков еще соблюдались некоторое время первоначальные заветы христианства: неоманихеи, альбигойцы, моравские братья и квакеры отказывались от несения военной службы. Но Петр победил в конце концов Христа, и менониты в Германии, духоборы в России и другие сектанты, вместе с социалистическими вольнодумцами, сидят ныне в окопах и стреляют друг в друга. Таким образом, религия любви на деле угасла, и если прежде при этом некоторых мучила совесть или они вынуждены были подчиняться силе, то в настоящее время об этом не может быть речи; признаком отсутствия всякого влияния христианства на массы может служит факт, что никто уже не интересуется тем, было ли христианство гуманно и миролюбиво или нет. Какое нам дело — говорят — до христианской любви? Мы за войну и за национальность! — Столь безразличное отношение к принципам нравственности хуже былых религиозных войн.
Христианская философия первоначально, по крайней мере в принципе, была миролюбива. Схоластик Альберик Генилис указывал, что в природе войн не существует; войны, которые тогда велись, он считал происками дьявола и «бичом Господним», и его точку зрения разделяли в то время почти все. Но войны продолжались, и по отношению к ним стал проявляться какой-то эклектизм; на них начали смотреть как на нечто такое, над чем не следует особенно задумываться. Только в эпоху Реформации возобновились, отчасти под влиянием Лютера, попытки оправдать войну с теоретическо-христианской точки зрения. Но, хотя с тех пор войну систематически прикрывали христианскими символами, посылая на фронт полевых священников, освещая знамена и пушки и производя обряд крещения над военными судами, все-таки и тогда большинству война вовсе не казалась христианским установлением.
Еще в эпоху Крымской кампании попытка основателя христианского социализма в Англии Чарльза Кингслея оправдать эту войну как предпринятую против тиранов и самодержцев, — причем он писал, что «Иисус Христос — властитель не только мира, но и войны», — хотя и нашла сочувствие среди политических друзей самого Кингслея, но, с другой стороны, встретила в обществе резкий протест. Тем не менее колесо истории катилось дальше, и уже полвека спустя основная идея христианства, которая в течение 2000 лет тщетно старалась овладеть миром, настолько была забыта и абсурдное понятие «христианской войны» настолько вошло в плоть и кровь народов, что ныне уже ничему не приходится удивляться.
Когда после войн 1861–1871 гг. Константин Франц противопоставил прусско-милитаристической идее государства идею христианства и полагал при этом, что безнравственным велениям государства не следует подчиняться, его взгляд вызвал только улыбку. И в настоящее время некоторые христианские богословы пытаются бороться с «военной религией», например, марбургский профессор Раде, протестовавший против вторжения в Бельгию. Но иначе рассуждают другие пасторы и богословы. Так, например, профессор Баумгартен, признавая несоответствие национальной этики Нагорной проповеди, рекомендовал «придерживаться текста Ветхого завета», любекский пастор Леман советовал «на некоторое время проститься с Христом», а теолог Браузевейер писал: «Только 1914 г. показал нам, что такое святой дух».
В таком же роде высказываются и другие интеллигенты, отличающиеся наклонностью к религиозным размышлениям. Но, видимо, так именно и должны мыслить в Пруссии, где председатель Палаты депутатов призвал в 1912 г. к порядку оратора, заявившего, что война есть издевательство над христианством. Незадолго до этого некто из власть имущих провозгласил, что только истый христианин может быть хорошим солдатом, а известный германский философ Коген доказывал на одной из своих лекций о войне, что лишь истый кантианец может быть хорошим солдатом.
Между тем при рождении Христа, как повествует легенда, хор ангелов пел «Мир да будет на Земле», а Кант сочинил прекрасный «Манифест о вечном мире».
Злоупотребление именем Канта, пожалуй, еще более симптоматично, чем злоупотребление религией. Так как оно типично для жалкого компромисса философии, то отметим его характерные черты. Философия в этом отношении идет по стопам религии. Кровожадные ученики Канта отрекаются от вытекающей из философии их наставника веры в достоинство и свободу человечества, игнорируя совершенно определенные указания своего учителя.
Как известно, говоря о «вечном мире», Кант отвергает:
1) заключение половинчатых мирных договоров, являющихся зародышами будущих войн;
2) аннексии (даже в виде добровольных уступок);
3) постоянные армии;
4) займы с целью вооружения;
5) интервенции (вмешательство во внутренние дела других государств).
Он предлагает затем:
6) введение республиканского строя во всех странах;
7) образование федерации свободных государств;
8) учреждение всемирного гражданства.
Между тем современные кантианцы при первом же грохоте пушек склоняются в сторону новой ориентации, по-видимому считая это явлением вполне нормальным. Однако может ли подготовка людей для войны считаться желательной и соответствующей духу Канта? Отрицательный ответ на этот вопрос дают все творения долгой жизни Канта, а не только его «Манифест о вечном мире», который, впрочем, является не случайной декларацией, а последовательным выводом из всего учения Канта о нравственности.
Указывают на то, что в одном из своих сочинений («Kritik der Urteilskraft», § 28) сам Кант называет войну «чем-то величественным» («Selbst der Krieg ist etwas erhabenes»), но дело в том, что это выражение он употребляет в связи с рассуждением о величии природы и что величественным, т. е. возвышающим душу, он считает то. что вызывает в человеке возвышенные мысли; природа же, по его мнению, никогда не бывает сама по себе величественной: мы только называем ее таковой, потому что она наводит нас на возвышенные мысли (это он формулирует как «отрицательный восторг»). Бесформенное и бесцельное явление, — говорит он, — которое действует на грубого человека устрашающим образом, мыслящему человеку кажется возвышенным и величественным, если (что Кант особенно подчеркивает) он сам находится в безопасности и не считает это явление «такой силой, перед которой следует преклоняться».
Теперь понятно, в каком смысле Кант называет войну величественной: он считает ее бесцельным явлением, которое мыслящий человек фактически не может устранить, но перед которым он в душе своей не преклоняется. Когда Кант писал это (в 1790 г.), он не постиг еще смысла Французской революции, показавшей, что народы свободны в своих поступках и отвечают за таковые; поэтому столь бессмысленное явление, как война, казалось ему непредотвратимым, но уже в то время он понимал, что оно не властвует над человеком. Здесь Кант вовсе не расходится со своей идеей вечного мира, а, напротив, ощупью приближается к ней. В приведенных мыслях чувствуется, что великий философ уже отказался от старого взгляда на войну, но еще не превозмог идеи войны как таковой.
Основные положения буддизма о всеобщем братстве сильно сближают его с христианством, хотя надо сознаться что миролюбие и терпимость буддизма несколько преувеличивались. Когда Япония вела войну с Россией, один из буддийских первосвященников, Соэн-Шаку, написал апологию этой войны, где доказывал, ссылаясь на изречения Будды, что учение последнего должно утвердиться повсюду, причем он находил возможным распространять это учение не только путем пропаганды, но и при помощи меча.
Что люди вроде Соэн-Шаку извращают слова Христа, Будды или Канта, в этом нет еще такой беды, как в том факте, что никто этим не возмущается и за них не краснеет. По-видимому, человечество свыклось с убеждением, что нельзя согласовать теорию с практикой. Хороша ли война или дурна, с ней считаются как с непреложным фактом, о котором можно судить так или иначе, но устранить который люди чувствуют себя не в силах. Как будто война не дело человеческих рук, а непреодолимое явление природы! Есть люди, которые сознают всю несуразность своего образа мыслей; но они уже не ждут Александра Великого, который рассек бы Гордиев узел этих противоречий, а заставляют свой разум склоняться перед реальной традицией.
Никогда еще враги войны между братскими народами не чувствовали себя столь одинокими, как именно теперь. Это напоминает эпоху крестовых походов, когда Петр Амьенский своим «deus hoc vult» («Бог этого желает») сводил с ума весь мир в течение двух столетий до такой степени, что в конце концов даже дети собрались в поход. Опять послышались звуки свистульки гамельнского крысолова, и если теперь уже не идут сражаться «pro Deo» («за Бога»), то новый лозунг «pro patria» («за отечество») действует на человечество не слабее прежнего.