Георг Лихтенберг – Афоризмы (страница 5)
Окна просвещения, по крайней мере в Германии, обложены тяжелым налогом[58].
Так как теперь столько говорят о «верхушке армии», о «чести короны», то истинный патриот и друг человечества желал бы знать: где собственно находится эта «верхушка армии», впереди, позади, по сторонам или в центре? Или может быть армии, выступающие против врага, и не имеют при себе «верхушки», а оставляют ее, как святыню, под охраной сильного эскорта?
В чем собственно заключается истинная «честь короны?» В том ли, чтобы ее подданные при умеренном достатке и здоровом теле были счастливы, или в том, чтобы убивать сотни тысяч людей или делать их калеками, обогащая пару лавочников, и из отходов этого изобилия покупать драгоценности для короны?
Современная война распространила повсюду некоторые определенные понятия. Нельзя утверждать, что нечто подобное и раньше часто случалось, — нет! Это никогда не происходило так, как теперь, после изобретения книгопечатания, реформации, основания такого количества газет и журналов, публичных библиотек и при возникшей жажде чтения, которая прежде, безусловно, не была столь всеобщей. Здесь взаимодействует много явлений, которых в прошлом одновременно никогда не было, да и быть не могло. И это делает наше время самым примечательным из всех, какие когда-либо были.
Когда-то крестили колокола[59], а теперь следовало бы крестить печатные станки.
Великолепное замечание имеется в книге Эмануэля Фодере[60] «О зобе и кретинизме. Для врачей и философов». Кретины (низшая их разновидность) весьма обжорливы, сластолюбивы, большие интриганы; помимо этого, они бесхарактерны, ленивы, боязливы и угодливы. Самое изысканное их занятие состоит в изучении гербов, дворянских грамот, так как каждый из них претендует на свою принадлежность ко всему этому.
Не удивительно ли, что высшие почетные должности (например, королевская) достаются без экзамена, который требуется от любого городского врача?
Так как при наступлении мира запевают te deum laudamus[61], то было бы совершенно естественно запевать в начале войны te diabolum damnamus[62]. Разве было бы не достойно поэта сочинить Те diabolum, а композитора — написать музыку?
Военный гений наций —
Экспериментальная политика: французская революция.
Природа создает генералов так же, как поэтов и художников. Однако первыми стремятся делать исключительно принцев. Почему же в таком случае их не делать также поэтами и художниками?
Истинную свободу и истинное ее применение лучше всего характеризуют злоупотребления свободой.
[Март 1798]. Посмотрим, что выйдет из французской республики, когда законы выспятся.
Там, где все люди хотят прийти по возможности раньше, там большинство их непременно должно прийти слишком поздно.
Германия отнеслась к нехристианской Франции[63] истинно по-христиански. После того, как она получила от нее пощечину по одной ланите, она подставила ей и другую.
Француз сражается, эмигрант идет сражаться[64].
Много говорят о просвещении и желают побольше света. Но, боже мой, какой толк от этого, если у людей либо нет глаз, либо те, у кого они есть, нарочно зажмуриваются?
[Июнь 1798]. Чего только не встретишь сейчас! Изображения девы Марии с трехцветными кокардами, вместо мартовского пива — жерминальское[65], и вместо мартовских зайцев — жерминальские. Может быть еще появятся флореальские котята[66] вместо майских?
В настоящее время имеется много постановлений, запрещающих допускать к должности проповедника кандидатов, не изучавших основных восточных языков. Боже милостивый, а ведь ежедневно разрешают занимать троны и посты в министерствах людям, которые при своей профессии не владеют даже «азами» своего дела.
Свобода прессы и кофейных мельниц[67].
Полицейские учреждения некоего города можно сравнить с трещотками на вишневых деревьях: они спокойны, когда треск особенно необходим — и подымают ужасный шум, когда из-за сильного ветра не видно ни одного воробья.
Бонапарт превратил Ломбардию в ломбард[68].
По случаю этого некоторые тома in quarto[69] были возведены в достоинство фолиантов и им было высочайше дозволено иметь титульные листы in folio, которые, однако, должно было носить обернутыми в бумагу.
Прежде всего кое-что против современного способа изложения астрономии: поистине, дело заходит слишком далеко! Спрашивается, так ли уже важно, если какой-то пункт на карте определен на четверть мили неверно? Боже правый! А на сколько градусов отклоняются от истины наши государственные учреждения? И сколько следует еще исправить в тех городах, географическое положение которых на карте давно исправлено? Как дорого обходятся обсерватории! А насколько больше пользы принесла бы при тех же расходах школа!
Ca ira, ca-ira, Каир[70].
Утверждают, что во всей стране за последние 500 лет никто не умер от радости.
Те, что желают муштровать подданных, хотят заставить вращаться вокруг земли неподвижные звезды только для того, чтобы земля находилась в покое.
Если бы браки могли способствовать установлению мира, то великим мира сего следовало бы разрешить многоженство.
Мы, божьей немилостью, поденщики, крепостные, негры, барщинники и прочая и прочая.
Титул: королевский придворный громоотвод.
Более острый сократический метод, — я имею в виду пытку.
Кто желает увидеть красавцев-разбойников, вылощенных обманщиков, очаровательных притеснителей сирот, вовсе не должен искать их на большой дороге и в деревенских тюрьмах. Пусть пойдет туда, где едят на серебре.
Чтобы поступать справедливо, нужно знать очень немного, но чтобы с полным основанием творить несправедливость, нужно основательно изучить право.
Я хотел бы когда-нибудь написать историю человеческой живодерни. Я полагаю, что мало искусств в мире столь рано достигли полного совершенства, как именно это, и ни одно из них не является столь распространенным.
…Будь внимательным, не воспринимай ничего бесплодно, соизмеряй и сравнивай — в этом основной закон философии.
Искусная уловка принимать незначительные отклонения от истины за самую истину (что является сутью дифференциального исчисления) лежит также в основе и наших остроумных мыслей: ведь целое рухнуло бы, если бы мы подошли к этим отклонениям с философской строгостью.
Величайшие дела в мире совершаются через другие, которые мы считаем ничтожными, через малые причины, не замечаемые нами, но в конце концов накапливающиеся.
Что это за неведомые законы и пути, благодаря которым природа изменяет инстинкты в одном и том же животном и заставляет его забывать о прежних? Цыпленок забирается йод наседку. В конце концов он сам становится наседкой и уже никуда не забирается, а укрывает других. У всех животных внешнее состояние их тела и изменение их органов чувств всегда является функцией их действий и способа существования. Это относится также и к человеку; но в то время, как одна из переменных величин возрастает, другая может убывать, и наоборот.
Довод против материалистов, выдвинутый господином Унцером[71] во «Враче» (т. VI, стр. 148), взят из области изменений нашего тела и действительно не лишен значения.
Ясно, что составные части нашего тела, изменяясь с возрастом, это уже не
Доказывая бытие некоторых вещей, следует остерегаться апелляций к совершенному существу. Ибо стоит, например, предположить, что бог создал материю мыслящей, как уже невозможно доказать, что бог находится вне материи.
Умы, не признающие мира вне нас, должно быть, странные существа; и так как обоснование любой мысли, по их мнению, находится в них самих, то самые необычайные связи идей для них всегда истинны. Мы называем людей безумными, если система их представлений не определяется последовательностью явлений и порядком окружающего нас мира. Поэтому тщательное наблюдение природы, а также и математика — вернейшие средства против безумия. Природа является, так сказать, поводьями, которые ведут наши мысли, чтобы они не отклонялись в сторону.
Для исследователей природы, по крайней мере для определенной группы их, небытие предмета равносильно невозможности воспринимать его путем ощущений.