Георг Лихтенберг – Афоризмы (страница 14)

Пониманию вещи способствует не откровение, а ее собственный авторитет. Но какой же авторитет может навязать мне веру в то, что противоречит моему разуму? Только слово божие. Но существует ли иное слово божие, кроме разума? Безусловно, нет. Ведь то, что Библия является божьим словом, сказано людьми, а люди не знают иного слова божьего, кроме разума.

Наши богословы хотят насильно сделать из Библии книгу, в которой нет никакого человеческого смысла.

Не подлежит сомнению, что среди христиан имеется много порядочных людей, так же как и повсюду и во всех сословиях есть хорошие люди. Но несомненно одно — они сами in corpore и то, что они совершили в качестве христиан — не многого стоило.

Бога можно было бы назвать неизвестным нам папой, иезуиты которого — богословы[149].

Подобные люди не защищают христианство, а защищаются христианством.

Большинство вероучителей отстаивают свои принципы не потому, что убеждены в их истине, а потому, что раз навсегда решили утверждать, что они истинны.

Теософия[150], астрология[151], а в известном смысле и метеорология сходятся не только в том, что при их изучении и применении устремляют взор к небу, но так же и в том, что их почитатели всегда хотят видеть больше, чем другие.

Даже сам дьявол не мог бы пожелать для себя более подходящих людей, чем некоторые из числа так называемых «богоугодных».

Патер: вы, новозеландцы, — людоеды. Новозеландец: а вы, попы, — богоеды[152].

Поистине удивительно, что на основе смутных представлений о причинах люди создали веру в бога, о котором мы ничего не знаем и знать не можем. Ибо всякое заключение о создателе мира всегда антропоморфизм.

Религия Шульце[153], проповедника с косичкой, является асимптотой, к которой приблизятся в конце концов все христианские религии. Я думаю так же, как и он...

Всемогущество бога во время грозы вызывает удивление только тогда, когда она еще не разразилась или когда она уже миновала.

Во имя господа сжигать, убивать, предавать анафеме, — все во имя господа!

То, что, собственно, делает для бедняков небесную жизнь столь привлекательной, — это мысль о равенстве сословий на том свете.

Разве не странно, что каждый может быть своим собственным врачом и своим собственным адвокатом, но едва кто-нибудь пожелает быть своим собственным священником, — против него поднимают вой, и в это вмешиваются земные боги? В чем причина, что земные боги так беспокоятся о вечном блаженстве людей, в то время как они столь безответственно пренебрегают их преходящим благом? Ответ не труден.

Жалко, что лапландцы и исландцы не являются черными, а африканцы белыми. Физикотеология могла бы заняться превосходной игрой в конечные причины[154]

Неужто есть существа, точно знающие, что с нами произойдет после смерти, как знаю я, что тело убитой мной собаки сгниет?

В обычные размышления человека о существе, сотворившем мир, видимо, примешивается большая доля благочестивого нефилософского вздора. Восклицание — что это должно быть за существо, создавшее все это! — не лучше, чем следующее: что это за рудник, в котором найдена луна! Потому что, во-первых, следовало бы сначала спросить, создан ли мир, и, во-вторых, в состоянии ли существо, его создавшее, сделать из меди часы с репетиром. Я имею в виду — умеет ли оно плавить желтую медь, выковывать из нее пластины, вырезать из них колеса и обтачивать их. Полагаю, что нет. На это способен только человек; а более высоко развитый человек изобрел бы для этого еще и другие приемы. Но если наш мир когда-либо и был создан, то его создало существо, относящееся к человеческому роду столь же мало, как кит к жаворонкам. Я не могу поэтому достаточно надивиться, когда прославленные люди утверждают, что в крыле мухи заключается больше мудрости, чем в искуснейших часах. Это положение говорит лишь об одном: тем путем, каким создают часы, невозможно создать комариные крылья, а путем, каким создают комариные крылья, нельзя сделать часы. Нужно быть справедливым и не обращать внимания на эти бесполезные ханжеские намеки, и притом это следует не говорить, а обладать силой мыслить подобным образом, ибо для этого необходима сила.

Если бы когда-нибудь некое высшее существо рассказало нам, как возник мир, то я, пожалуй, хотел бы знать, оказались ли бы мы в силах понять его. Думаю, что нет. О «возникновении» вряд ли могла бы идти речь, потому что это чистый антропоморфизм. Могло бы даже оказаться, что вне нашего сознания ничего и нет, что соответствовало бы понятию возникновения, коль скоро оно применяется не к отношениям одних предметов к другим, а к предметам самим по себе.

Бытие и небытие, когда речь идет о чувствующем существе, не противостоят друг другу; исключают же друг друга небытие и вечное блаженство...

...Когда я думаю о войне, голоде, бедности и заразных болезнях, то я никак не могу поверить, что все это — дело мудрейшего существа или же оно располагало какой-то материей, независимой от него и в какой-то степени его ограничивающей. Таким образом, этот мир лишь относительно лучший мир, о чем уже неоднократно говорилось.

Я прочел письма Гейденрейха[155] об атеизме и должен признаться, что, вопреки его намерению, письма атеиста показались мне написанными более основательно, чем письма верующего. Некоторые утверждения последнего меня решительно не убеждают, а ведь я не столь уж неопытен в уменье напрягать свой ум, да и в доброй воле у меня нет недостатка. Слишком уже много рассчитывает автор на широкую распространенность морального сознания и, я бы сказал, прикрываясь им, желает уверить читателя, что человек морально болен, если он этого утверждения не понимает. Вот если бы изобретатели этих благонравных принципов сами обладали признанной непогрешимостью, то можно было бы привыкнуть считать их принципы истинными, а они, со своей стороны, могли бы сказать: «Твоя вера тебе помогла». Но что это за доказательство существования бога и бессмертия, когда понять его — вернее полностью прочувствовать — из многих тысяч людей способен едва ли один? Если вера в бога и в бессмертие действительно должны приносить пользу в этом мире, то они должны стать более общедоступными или же это вообще не вера.

То, что есть истинно христианского в нашей религии — есть душа всех религий; остальное — тело. И самый красивый грек, и негр — люди.

В каждой деревне есть своя пирамида — церковная колокольня. Из всех деревенских пирамид в Германии, пожалуй, можно было бы сложить все египетские. Зачем их делают такими высокими? Конечно, не только ради колоколов. Только суетность в сочетании с религией — и, может быть, с суеверием — создали эти пирамиды, так же как и египетские.

Новый завет — autor classicus, лучшая книжица на все случаи жизни, которая когда-либо была написана; поэтому теперь — с полным основанием — в каждую христианскую деревню назначен профессор для истолкования этого автора. Тот факт, что среди этих профессоров имеются многие, не понимающие автора, роднит этого автора с другими. Но книга эта весьма отличается от прочих тем, что даже промахи в ее толковании объявили священными.

Господь бог со своими вассалами. Вместо монархии бога у нас теперь феодальная система[156].

Неужели вы полагаете, что бог католик?

Самое странное применение, которое человек нашел для своего разума, пожалуй, заключается в том, что он считает своим особым достижением — не пользоваться им вовсе и, рожденный с крыльями, обрезает их, чтобы спрыгнуть с первой попавшейся церковной колокольни...

Если наше богословие будет продолжать превращаться все более и более в «богозаконие»[157] подобно тому, как астрология превратилась в астрономию, то возникает вопрос, не лучше ли было бы назвать «Новый» завет «Средним» заветом.

Несколько дней тому назад я читал, что одного проповедника в окрестностях Люттиха[158] (если не ошибаюсь), дожившего до 125 лет, спросил епископ, как ему удалось так долго прожить. Он ответил: я воздерживался от вина, от женщин, от гнева. Здесь, мне кажется, возникает серьезный вопрос: потому ли он прожил так долго, что воздерживался от ядов, или же потому, что обладал темпераментом, позволявшим ему воздерживаться от них? Я полагаю, трудно не согласиться с последним предположением. Тот факт, что кто-то, пользуясь ядами, может сократить себе жизнь, и притом очень сильно, еще не доказательство, что ее можно удлинить, отказавшись от их употребления. Кто не обладает соответствующим темпераментом, безусловно, не удлинит свою жизнь половым воздержанием. Так же обстоит дело и с мифом о том, что истинные христиане всегда являются порядочными людьми. Порядочные люди существовали давно, прежде чем появились христиане, и, слава богу, они еще есть и там, где христиан нет вовсе. Итак, пожалуй, более вероятно вот что: эти люди являются добрыми христианами потому, что истинное христианство требует от них именно того, что они делали бы и без него. Сократ, конечно, был бы очень хорошим христианином.

«Ах, что бы мы делали, — воскликнула девушка, — если бы не господь бог!»

Безусловно, нет иного способа почитать бога, как выполнять свои обязанности и действовать по законам, предписанным разумом. «Бог существует» — означает, по моему мнению, не что иное, как «при всей свободе воли я чувствую себя вынужденным поступать справедливо». На что же нам нужен еще какой-то бог? Это он сам и есть...