Георг Эберс – Харикл. Арахнея (страница 23)
— Что ты говорила вчера, Хлорис, — сказала она, — когда звенит в ушах — значит, о нас думают?
— Да, конечно, — сказала девушка, подойдя к ней. — Но что это ты делаешь? Ты вырезаешь свои мысли на дереве. Тут написано: «Прекрасен» — продолжать ли мне? — «Харикл», а под этим — «Прекрасна Клеобула».
— Ну, — шутила девушка, — что-то происходит. Особенно хороший знак: посмотри, как у меня подёргивается правое веко.
Она обернулась к солнцу и чихнула.
— Да поможет Зевс или Афродита, — сказала она. — Но что это Манто так замешкалась? — прибавила она.
— Я целое утро не вижу её, — сказала Клеобула, — где она?
— Она понесла стирать платья, — отвечала служанка, — но ей уж давно пора вернуться.
В это время прибежал раб и передал поручение Софила. Клеобула покраснела.
— Кто этот спутник? — поспешно спросила Хлорис.
— Человек, которого он прислал, объявил, что ничего более не знает, — отвечал раб.
— А что если это чужой, — сказала Клеобула. — Хлорис, зачем ты и сегодня подала мне хитон без рукавов и верха? Я не могу принять их в этой одежде; пойдём, одень меня[131].
Хлорис последовала за своей госпожой в комнату и открыла большой ящик[132], в котором лежали лучшие платья; из него приятно пахнуло медийскими яблоками.
— Что мы выберем, — спросила она, — жёлтый бисосовый хитон или эту одежду с затканными цветами?
— Нет, — сказала Клеобула, — что-нибудь попроще. Дай мне новый, белый диплоис с пурпурными полосами по краям и разрезными рукавами. Хорошо! Ну, теперь прикрепи рукава и дай мне пояс. Ровно ли висит верх?
Служанка окончила своё дело.
— Мы не успеем заплести волосы[133], — сказала она, — да к тому же тебе чрезвычайно идёт этот накинутый на голову цветной платок.
Клеобула взяла зеркало[134] и стала смотреться в него.
— Хорошо, — решила она, — надень только мне другие сандалии. Нет, не эти, пурпурные с золотом, а те, белые с красными лентами.
Едва Хлорис успела закончить, как доложили, что пришёл Софил с каким-то молодым человеком.
— Если б Харикл! — шепнула Хлорис на ухо своей покрасневшей госпоже.
То был действительно он. Произошла сцена, которую не в состоянии изобразить ни кисть живописца, ни резец ваятеля, ни перо поэта.
— Я так и знал, что он будет тебе приятнее меня, — сказал, улыбаясь, Софил Клеобуле, — но не будем медлить. Пусть будет сегодня помолвка, а через три дня и сама свадьба.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Свадьба
Бросим беглый взгляд на приготовления к свадьбе[135]. Короткий срок, назначенный Софилом, не мог затруднить греческую невесту; напротив того, быть невестою в течение многих месяцев было вещью совсем необыкновенною в Греции. Приданое не требовало больших приготовлений. Как царская дочь Навзикая[136] по совету Афины заботилась об изготовлении брачных одежд для себя и для раздачи другим ещё прежде, чем ей выбран был супруг, так и в каждом греческом доме лежало их всегда множество наготове, в особенности у богатых, где всё было в избытке. Но, тем не менее в эти немногие дни на долю обеих сторон помимо церемоний помолвки и обычных жертвоприношений досталось немало-таки хлопот.
Харикл, уступая желанию своего отца, согласился поселиться пока в его доме. Покои женской половины были поспешно приведены в порядок и снабжены всем необходимым для принятия невесты и для устройства нового хозяйства. Дверь, богато убранная гирляндами из зелени и цветов, извещала прохожих о торжестве; а внутри повара и рабы были заняты приготовлениями к брачному пиру, который должен был отпраздноваться в обширном кругу родных и друзей обеих сторон. Даже сам Форион отступил от своих привычек и обещал быть на пиру, так как в числе приглашённых был и Пазий, только что просватавший свою дочь за Ктезифона.
В комнате Харикла Ман приготовил предназначенную для этого дня одежду: сотканный из тончайшей милетской шерсти хитон и ослепительно белый гаматион, который для настоящего торжества был выбран без обыкновенной пурпурной каймы. Рядом стояли нарядные полубашмаки, красные ремни которых застёгивались золотыми пряжками. Венки из мирта и фиалок тоже были приготовлены, два серебряные алабастра[137] поставлены были с драгоценнейшей мазью, присланной Софилом на случай, если бы Харикл захотел употребить её в этот день. Сам жених был ещё в купальне вместе с Ктезифоном, откуда и должен был отправиться за невестой.
Не меньше хлопот было и в доме Клеобулы. Солнце склонялось уже к закату, а брачный наряд всё ещё не был окончен. Клеобула сидела на стуле в своей, наполненной благоуханиями, комнате и держала в руках серебряное зеркало; Хлорис причёсывала её волосы, а мать вдевала ей в уши жемчужные серьги[138].
— Поторопись, — сказала она нетерпеливо рабыне, — ты сегодня ужасно копаешься; смотри, ведь вечер уже близок. Пойди, Менодора, — приказала она другой рабыне, — и измерь длину тени на солнечных часах в саду.
— У нас здесь есть водяные часы[139], — возразила Хлорис. — Посмотри, сколько в них ещё воды, а она должна вся стечь ещё раз до заката.
— Эти часы, должно быть, неверны, — сказала Клеобула. — Теперь, вероятно, позже.
Но возвратившаяся Менодора объявила, что тень равняется только восьми футам и что до вечера времени ещё довольно.
Наконец Хлорис продела через густые волосы головную повязку и золотою булавкою прикрепила на затылке покрывало невесты, а Менодора застегнула белые ремни вышитых золотом сандалий. Затем, чтобы довершить наряд, мать вынула из ящика слоновой кости широкое золотое ожерелье, богато убранное драгоценными камнями, и имевшие форму змеи запястья. Клеобула взяла ещё раз зеркало и посмотрелась; ящики с платьями были заперты, и с девической робостью, хотя совсем с другими ощущениями, чем в день своего первого брака, стала она ожидать минуты, когда свадебная процессия придёт за нею.
Из водяных часов вторично вытекла вся вода, солнце совершило уже свой путь, и в комнатах дома стало темнее. У богато украшенной венками двери дома, в сопровождении множества народа, остановился экипаж, запряжённый двумя статными мулами. Экипаж этот должен был отвезти невесту в её новое жилище.
Жених, отец его и Ктезифон, избранный дружкою, вошли в дом и, приняв из рук матери невесту, проводили её до экипажа; тут, закутанная с ног до головы в покрывало, она заняла место между Хариклом и Ктезифоном. Мать зажгла брачный факел, все последовали её примеру, и процессия тронулась при звуках флейты и весёлом пении гименея к дому Софила.
Здесь, по древнему обычаю, брачная чета при входе была встречена символическим дождём из лакомств и мелких денег, затем прошла в парадно освещённую залу, в которой с одной стороны были приготовлены ложа для мужчин, а с другой — сиденья для женщин. Но когда были съедены свадебные пироги и полночь уже приближалась, тогда мать Клеобулы провела новобрачных в тихий таламос; перед его закрытой дверью раздалось ещё раз громкое пение гименея, и, может быть, никогда ещё этот бог не носился над брачным покоем с чувством большего удовольствия.
Георг Эберс
Арахнея
I
Глубокая тишина царила над водой и на зелёных островах, которые, подобно оазисам, подымались из сверкающих вод. На самом большом из этих островов пальмы, серебристые тополя и сикоморы бросали уже удлиняющиеся тени, тогда как косые лучи солнца золотили их тёмные вершины и освещали тростниковые заросли у самого берега. Вереницы больших и малых птиц проносились высоко под сводом тёмно-лазоревых небес; изредка пеликан или пара диких уток с коротким отрывистым криком опускались на сочную зелень зарослей, но звуки эти как бы сливались с природой и тотчас же пропадали в вышине или в чаще кустов. Немногие из прилетавших птиц достигали городка Тенниса, окружённого со всех сторон водами разлившегося Нила в 274 году до Р.X. Казалось, будто сон или какое-то оцепенение сковало уличную жизнь жителей этого городка; на улицах почти не видно было людей, а немногочисленная кучка носильщиков и матросов, работающая на кораблях и лодках, исполняла свою работу тихо, без слов, измождённая жарой и тяжёлым трудом. Даже дым, поднимающийся над некоторыми зданиями, и тот, казалось, нуждался в отдыхе и лениво, медленно стлался над плоскими крышами. На маленьком островке, лежащем наискось от гавани, господствовала та же тишина. Тенниты называли его «Совиным гнездом», и ни они, ни правительственные чиновники второго царя из династии Птолемеев не посещали его без уважительных на то причин. Чиновникам даже не дозволялось вмешиваться в дела обитателей острова, принадлежавшего уже несколько сотен лет семье корабельщиков. Хотя и подозревавшаяся в пиратстве, семья эта, однако, со времён Александра Великого пользовалась правом свободного убежища, дарованным представителю этой семьи великим мировым завоевателем за своевременно оказанную ему помощь маленькой флотилией судов владельца острова при осаде Газы. Ещё в царствование первого Птолемея решено было отнять у владельцев острова эту привилегию за неоднократные морские разбои, но решение это не приводилось в исполнение. И только в последние два года началось опять расследование поступков главы семьи — Сатабуса; с тех пор он, его сыновья и его корабли избегали Тенниса и египетского побережья. На самом берегу «Совиного гнезда», как раз напротив городка, стояло жилище обитателей острова. Оно было когда-то солидным и внушительным зданием, но теперь казалось предназначенным к разрушению, за исключением средней части, лучше сохранившейся, нежели боковые, походившие на развалины. Первоначально крыша над всем длинным зданием состояла из пальмовых веток, покрытых илом и дёрном; теперь уцелела она только над средней частью; с боковых же дождь, довольно частый на северо-востоке нильской дельты, давно уже смыл ил и землю, а ветер развеял их, как пыль.