Георг Эберс – Харикл. Арахнея (страница 17)

— Да будет радость с тобою[109], сын друга моего, — сказал он слабым голосом, — благодарю тебя, что ты исполнил мою просьбу, я был на празднике, когда тебе давали имя, а тебе приходится стоять у моего смертного одра!

— Да будет радость и счастье с тобою, несмотря на твои жестокие страдания. Пусть боги превратят в ясный день мрак ночи, окружающий теперь тебя!

— Нет, — сказал Поликл, — я не хочу обманывать себя. Я не из тех людей, которые в минуту несчастья или страданий призывают философов, чтобы те их утешали. Скажи мне лучше что-нибудь о твоей семье.

Молодой человек передал всё пережитое его семьёю со дня бегства. Больной несколько раз казался взволнованным, так что наконец врач сделал знак Хариклу, чтобы тот окончил свой рассказ.

— Готово питьё, которое я велел сделать? — спросил врач вошедшего раба.

— Манто сейчас принесёт его, — ответил тот.

— Зачем Манто? — спросил Поликл, — а где Клеобула?

— Она вышла, когда доложили о приходе чужого, — возразил раб.

— Ведь это друг дома, ей не зачем уходить: мне приятнее принимать лекарство из её рук.

Раб пошёл передать своей госпоже волю Поликла. Врач взял снова руку больного, и все присутствующие отошли в сторону. Один из них взял Харикла за руку и отвёл его в угол комнаты. Софил, так звали его, был человек лет пятидесяти-шестидесяти; судя по наружности, он принадлежал к числу людей не только богатых, но и чрезвычайно образованных. Года отложили свою печать на его челе; побелили его волосы, но его осанка и быстрота всех его движений доказывали силу и крепость, а разговоры — юношескую свежесть ума. Лицо его выражало удивительно много кротости, ума и приветливости, и всё его существо имело что-то особенно привлекательное, внушающее доверие. Он слушал с большим вниманием рассказ Харикла о несчастья его семьи и теперь смотрел, по-видимому, с особенным участием на молодого человека, расспрашивая его о некоторых обстоятельствах его жизни.

В то время как они тихо разговаривали между собою, занавеска перед дверью распахнулась, и в комнату вошла Клеобула в сопровождении рабыни. Робко, как девочка, почти с смущением, смотрела она на стеклянную чашу, которую держала в правой руке, и, подойдя к постели, подала больному супругу и дяде приготовленное ею питьё, в которое врач подмешал ещё какое-то лекарство из своего ящика. Затем она поправила подушки и наклонилась над больным, как бы желая спросить, не чувствует ли он облегчения своим страданиям. Все присутствующие любовались этой картиной детской кротости и простоты; но более всех был очарован Харикл. Разговаривая с Софилом, он стоял спиною к двери в ту минуту, когда вошла Клеобула, а она была до того занята больным, что ни разу не повернула лица к стоявшей за нею группе; но её прелестная, дышащая молодостью фигура разбудила в сердце его едва уснувшие чувства. Она напомнила ему красавицу у ручья. Те же нежные юношеские формы, хотя теперь их охватывала широкая, вся в складках одежда; те же роскошные белокурые кудри, скрытые теперь под золотой сеткой, та же прелесть всех движений, хотя настоящие обстоятельства и придавали им совершенно иное выражение. Врач нашёл нужным предписать больному ванну. Поликл устроил у себя в доме купальню[110], со всеми её принадлежностями. Это была в миниатюре настоящая общественная купальня. Здесь была и парная, а в ней стояла ванна для тёплого купания. Эту-то комнату и нужно было теперь согреть и снести туда больного. Клеобула поспешила сделать все необходимые распоряжения и повернулась, чтобы выйти из комнаты; взор её упал на стоявшего у двери Харикла. Она вздрогнула, словно увидела перед собою голову Горгоны[111] или какую-нибудь вышедшую из Гадеса тень. Стеклянная чаша готова была упасть из её рук, но доктор успел вовремя схватить её. Сильно покраснев и опустив глаза, поспешно прошла она мимо молодого человека, который был поражён и смущён не менее её и не расслышал вопроса, с которым только что обратился к нему Софил. Он был рад, что нужно было оставить больного; подойдя к постели, он пожелал ему выздоровления и ушёл, унося в сердце смятение.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Завещание

Была одна из тех ненастных ночей, которые так обыкновенны в начале Мэмактериона. Ветер гнал от Саламина к Пирею чёрные дождевые тучи; изредка сквозь них проглядывал бледный серп убывающей луны и тускло освещал далёкие храмы Акрополиса. На улицах гавани, обыкновенно столь оживлённых, царствовала глубокая тишина; только с моря доносился шум волн, да скрип мачт, когда сильный порыв ветра потрясал снасти немногих замешкавшихся на рейде судов. Кое-где, шатаясь и без светильника[112], пробирался из лавки виноторговца к гавани полупьяный матрос; или же крался вдоль стен домов какой-нибудь мошенник, точивший зубы на плащ запоздалого прохожего, прячась осторожно за алтарём или статуей Гермеса всякий раз, когда раздавался звон колокольчика делавших обход караульщиков[113].

В маленькой комнатке одного из самых отдалённых домов Пирея на низком и коротком ложе, еле умещаясь на нём, лежал молодой человек, довольно непривлекательной наружности. Его впалые глаза и щёки, не совсем пристойные жесты, поспешность, с какою он то и дело осушал киликс, который держал в правой руке, и, наконец, грубые шутки показывали ясно, что он принадлежал к числу тех беспутных молодых людей, которые привыкли убивать свой день, играя в кости, а ночь проводить за беспорядочными пирами, среди забывших стыд женщин. На столе перед ним, рядом с почти пустой кружкой, горела лампа[114], достаточно освещавшая маленькую комнатку; тут же стояли остатки скудного ужина и другой кубок, в который время от времени наливал себе вино сидевший против него на другом ложе раб. Между ними стояла шашечная доска. Раб в раздумье устремил на неё внимательный взор, противник же его смотрел, по-видимому, довольно равнодушно. Игра была далеко неровная; перевес был на стороне раба. Он сделал ход, который поставил противника в ещё более затруднительное положение.

— Глупая игра, — вскричал молодой человек, смешав шашки, — за ней приходится всё только думать, а не выигрывать. Нет, я предпочитаю кости, — прибавил он зевая. — Однако ж отчего не идёт Сосил? Уж, вероятно, за полночь, и по такой ужасной погоде я не пошёл бы добровольно из города в гавань.

— Он отправился к Поликлу, — отвечал раб. — Ему сказали, что больной не доживёт и до утра, а Сосил, по-видимому, принимает в нём большое участие.

— Я знаю, — сказал молодой человек, — но меня удивляет, зачем он как раз теперь потребовал меня к себе. Не мог он разве сделать это и завтра? А я должен был оставить весёлую компанию для того, чтобы скучать здесь и пить купленное на мои же деньги вино. Старый скряга не позаботился даже о том, чтобы было что выпить.

— Я знаю только одно, — возразил раб, — что мне было приказано отыскать тебя где бы то ни было и привести сюда. Он сказал, что должен поговорить с тобою непременно сегодняшней же ночью.

— А между тем сам не идёт. Скажи мне, он вышел один, без провожатого?

— Нет, с ним Сир, — ответил раб, — поверь, с ним ничего не случится. А впрочем, — прибавил он улыбаясь, — хотя бы даже он и не вернулся — что за беда; разве не ты его ближайший родственник и наследник? Два дома в городе, этот, меняльная лавка и, может быть, от пяти до шести талантов чистыми деньгами — наследство не дурное.

Молодой человек спокойно растянулся на ложе.

— Да, Молон, если он отправится, то...

В эту минуту кто-то сильно постучал у входной двери.

— Это он, — сказал раб, поспешно схватил шашечную доску и свой кубок, поправил подушки и покрывало на ложе, на котором сидел, и встал возле молодого человека, как бы прислуживая ему.

Вскоре на дворе послышались шаги и грубый голос, дававший рабу какое-то приказание; дверь отворилась, и в комнату вошёл человек с густою бородою и лицом более мрачным, чем серьёзным. На нём, по спартанскому обычаю, был надет короткий плащ из толстой зимней материи и спартанские башмаки; в руках он держал толстую палку, с загнутою, в виде кольца, ручкою. При виде посуды и более обыкновенного освещённой комнаты он позабыл поздороваться с гостем и гневно подошёл к рабу.

— Мошенник! — крикнул он, замахнувшись палкой. — Зачем горят два огня у лампы и к чему ты поставил такие толстые фитили? Разве ты не знаешь, что и без того за зиму выходит немало масла? А ты, Лизистрат, — сказал он, обращаясь к молодому человеку, — ты, кажется, превесело распиваешь здесь, у меня?

— Да, дядя, — отвечал этот с горечью, — распиваю вино, взятое в долг в лавке, так как твоё на запоре. Ты, видно, полагаешь, что я должен ожидать тебя здесь полночи, даже не выпив ни капли?

— Я рассчитывал вернуться раньше, — сказал старик несколько мягче, озираясь вокруг. — Ступай, — сказал он рабу, — ты нам не нужен, ложись спать.

Раб удалился. Сосил задвинул задвижку у двери и вернулся к племяннику.

— Умер, — сказал он, глубоко вздохнув, — да, Поликл умер и оставил состояние более чем в шестьдесят талантов без законного наследника.

Племянник изумился.

— Нам что до этого, — сказал он, — на нашу долю ведь ничего не выпадет?

— Вот в том-то и заключается теперь весь вопрос, — возразил дядя. — Лизистрат, — продолжал он, помолчав немного, — от тебя зависит разбогатеть.